Ветхий завет
- Пятикнижие
- Исторические книги
- Учительные книги
-
Псалтирь
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 - Пророческие книги
-
Послание Иеремии
-
Авдий
- Исторические книги
Новый завет
- Евангелия
- Деяния
- Соборные послания
-
2-е Иоанна
-
3-е Иоанна
-
Иуды
- Послания апостола Павла
-
К Филимону
- Откровение
Быт. 22:2
Прп. Ефрем Сирин¶
Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе
См. Толкование на Быт. 22:1
Блж. Иероним Стридонский¶
Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе
Трудно перевести особенное выражение с еврейского языка на латинский. Там, где только что было сказано: «Иди в землю возвышенную», в еврейском тексте стоит Moria (מֹּרִיָּ֑ה), что Акила перевёл τὴν καταϕανῆ, то есть «светлую», Симмах – τὴν καταφανῆ, то есть «светлую», Симмах – τής οπτασίας, то есть «видения». Поэтому евреи говорят, что это гора, на которой впоследствии был сооружён храм, на гумне Орны Иевусянина, как об этом сказано в Книге Паралипоменон: «И они начали строить храм во второй месяц, во второй день на горе Мориа» (2 Пар. 3:1). Название горы переводится как «озаряющая» и «сияющая». Это связано с тем, что там находятся dabir (דביר), то есть храм (oraculum) Божий, Закон и Дух Святой, Который учит людей истине и вдохновляет на пророчества.
Лопухин А.П.¶
Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе
«возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака…» Исаак называется «единственным» сыном Авраама, потому что он единственный сын от Сарры, законной жены Авраама, и ещё больше потому, что единственно на нем, как сыне обетования, покоились все божественные благословения о будущей славной судьбе потомства Авраама. И вот этой-то единственной опоре всех заветных дум престарелого патриарха теперь и грозит жертвенное заклание!
«пойди в землю Мориа…» Слово «Мориа» по переводу с еврейского означает: «усмотрение Всевышнего», и можно думать, что, давая Аврааму повеление идти согласно Его божественному внушению, Господь не указывал ему какой-либо определённой местности, уже в то время носившей название «Мориа», а просто повелел ему идти в ту землю, куда Он поведёт его, другими словами — в землю божественного усмотрения. Такой страной, как оказалось впоследствии, послужила одна из гор, лежавшая от Вирсавии на расстоянии трёхдневного пути (4 ст.) и получившая, в память этого события, название горы Мориа. По свидетельству кн. Паралипоменон, позднее на этой самой горе был воздвигнут храм Соломона (2 Пар 3:1).
Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе
Повеление слишком тяжкое! Дело превышающее силы природы человеческой! «Пойми сына твоего возлюбленного, егоже возлюбил еси, Исаака». Посмотри, как самые эти слова только больше воспламеняли и усиливали огонь любви, какую питал праведник к Исааку. «Пойми сына твоего возлюбленного, егоже возлюбил еси, Исаака». Каждое слово само по себе достаточно было к тому, чтобы потрясти душу праведника. Не сказал (Бог) просто: Исаака, но присовокупил: «сына твоего», – которого ты получил сверх всякого чаяния и родить мог в самой глубокой старости; «возлюбленного», – вожделенного твоего, которого ты так крепко любишь; «Исаака», – которого чаешь иметь своим наследником, от которого Я обещал размножить потомство твоё и размножить столько, что число его сравняется со множеством звёзд и с песком на берегу моря. Итак, этого-то самого сына возьми, «и иди на землю высоку, и вознеси его тамо во всесожжение, на едину от гор, ихже ти реку». Для меня удивительно и то, как только мог праведник выслушать такие слова. Этого самого сына, говорит Бог, столько для тебя вожделенного, принеси Мне во всесожжение на одной из гор. Что же праведник? Он не смутился духом, не поколебался в мыслях, не пришёл в недоумение при столь странном повелении, не стал размышлять или рассуждать сам с собою так: что это значит? Тот, который сверх всякого ожидания, даровал мне помощника, по Своему человеколюбию оживотворил омертвевшую утробу Сарры, теперь, когда сын мой уже воспитан, возрос и находится в цветущих летах, Он повелевает мне умертвить чадо моё и принести во всесожжение? Тот, кто недавно сказал мне: «в нем наречётся тебе семя», – теперь требует противного? Как же исполнятся данные Им обетования? Как возможно, чтобы от усечённого корня произросли когда-нибудь ветви, или от срубленного дерева произошёл плод, или из иссушенного источника проистекли реки? По человеческому суду это быть не может. Впрочем, для воли Божией все возможно.
Ничего однако ж подобного не подумал этот праведник; но, как благодарный домочадец, он оставил всякое человеческое рассуждение и только об одном заботился, чтобы исполнить повеление; он стал как бы чужд человеческой природе, и всякое сострадание и любовь отеческую поставив ниже повелений Божиих, поспешил приступить к исполнению их.
Видишь, на что рассчитаны эти слова, как уязвляют они отца и как поджигают пламень природы, как возбуждают они отеческую любовь к сыну, называя его сразу и единородным и возлюбленным, чтобы такими наименованиями воспламенить в сердце отца любовь к сыну? И пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе. Что испытали вы, услышав эти слова? Кого из тех, кто имеет детей и по опыту знает всю силу природной любви к ним, не повергнет в изумление это повеление? Так подумайте же, подумайте только, каково было отцу услышать о заклании единородного сына! Кого не поразило бы это требование? Кто не отвратил бы тотчас лица? Кто не отозвался бы на это повеление готовностью скорее умереть, чем его исполнить? Или кто не стал бы оправдываться пред Ним, приводя в свидетели самую природу, такими словами: "что это такое повелел Ты? Что за чудовищные речи слышу я от Тебя? Неужели для того хотел Ты сделать меня отцом, чтобы потом заставить сделаться сыноубийцей? Неужели для того удостоился я этого сладостного дара, чтобы теперь сделаться притчею для всего мира? Своими руками должен я заколоть сына, и родною кровью осквернив руки, должен я быть детоубийцей? Так вот чего Ты требуешь, вот какие жертвы приятны Тебе? Ты повелеваешь мне умертвить моего возлюбленного сына, на которого мы с Саррой надеялись, что он похоронит нас? Такой-то брачный чертог воздвигнуть ему, скажи мне, таким-то браком обрадовать его? Не торжественные свадебные огни возжечь для него, а огонь надгробный? Какими венцами я украшу его, какое ложе приготовлю ему, какие песни устрою над ним? Как я сделаюсь по Твоему слову отцом народов, лишившись даже и единственного сына?" Но ничего подобного не возразил праведник. Любовь (к Богу) пламенела в нем сильнее огня, острее ножа была его ревность (по воле Божией); с полным послушанием он заглушил в себе голос природы, и от чувства родственной привязанности отрешившись, как от чего-то свойственного земле, он всецело отдался исполнению этого повеления — заколоть своего сына. Даже жене своей ничего он не сказал об этом деле и не поделился с нею тем, что лежало у него на душе; и с его стороны было весьма разумно, что он не считал жену достоверной и полезной советницей в таком деле. Ведь и Адаму никакой пользы, а напротив один только вред был от того, что он послушался совета Евы. Итак, чтобы избежать вмешательства жены и чтобы Сарра своим плачем, как свойственно матери, не поколебала в нем его глубокой и напряжённой любви к Богу, Авраам постарался скрыть от неё своё намерение. В самом деле, сколько слез пролила бы Сарра и над сыном, и пред его отцом? Чего она не сделала бы, узнав, что сына её влекут насильно на заклание? Каких усилий не употребила бы она, чтобы своими объятиями удержать его при себе? Каких слов не нашла бы она для Авраама, чтобы в отчаянии причитать пред ним: "пощади, пощади своего сына, своего родного, пощади, о, Авраам! Не будь извергом среди людей! Исаак — единородный мой сын, мой первенец, первый и последний плод моих мук! Не отсекай же единственного грозда, который мы породили, когда уже обречены были на безплодие, не пожинай безжалостным серпом единственный колос, который мы возрастили вопреки нашей мертвенной природе! Не ломай жезла, на который мы опираемся, не сокрушай опоры, которая нас поддерживает, не лишай нас обоих этого единственного нашего ока! Не истребляй памяти нашей под небом; не предавай на заклание подобно овце нашего агнца; не отнимай у нас радости, не повергай нас в плач! На кого будем мы без него любоваться за столом? Кто назовёт меня матерью? Кто будет покоить нашу старость? Кто нас оденет по смерти? Кто опустит в могилу наши тела? Кто сохранит в потомстве нашу память? Ведь мы будем совсем бездетны! Посмотри на его красоту, на его цветущую юность, которую и во враге видя, ты, конечно, умилился бы. Разве я не получила его как плод долгой молитвы? Разве он не остаётся единственной отраслью нашей семьи, последним в нашем роде? Он — опора нашей старости, он — единственная надежда наша в нашем отчаянии. Прежде чем вонзить нож в горло нашего возлюбленного сына, убей сначала меня: ты доставишь мне величайшую радость; пусть будет у нас общая могила, общая гробница; пусть одна и та же земля покроет тела нас обоих, и пусть смерть будем общим уделом безплодной и её сына; пусть общее надгробие поведает о нашей участи! Но не увидят глаза Сарры ни Авраама сыноубийцы, ни Исаака, убиваемого руками отца!" Вот что и подобное этому сделала бы Сарра, если бы узнала, что возлюбленный сын её обречён на заклание. Потому-то Авраам ничего и не сказал ей о своём намерении, чтобы она не связывала ему рук.
Какое испытание для веры праотца заключали в себе эти слова Божии! Достаточно, ведь, было сказать: возьми Исаака и принеси его во всесожжение, не называя его сыном и напоминанием о любви не уязвляя родительского сердца. Но так как при добром течении дел внезапный удар зла причиняет более тяжкую скорбь, то Господь и говорит: возьми сына твоего, и прибавляет: единственного твоего, и опять: которого ты любишь, чтобы, этими ласковыми названиями возбудив в детолюбивом старце надежду на добрые обетования и тотчас потребовав умерщвления возлюбленного, этим неожиданным требованием тем сильнее поразить родительское сердце, не из ненависти к праведнику, но из желания в полном блеске обнаружить пред миром его веру. Конечно, прежде чем услышать слова: принеси его во всесожжение, судя по первым ласковым словам, праведник мог от дальнейшей речи ожидать много хорошего. Без сомнения, услышав зов Божий и слова: Авраам! - праведник обрадовался этому зову и тотчас отозвался на голос, а в уме его естественно пронеслись такие мысли: неужели опять Бог удостаивает меня дивной беседы с Ним? Неужели опять хочет освятить меня Своими божественными речами? Или опять хочёт переселить меня в лучшую страну? Или хочет погубить нечестивых хананеев, как прежде содомлян, и не желает оставить раба Своего в неведении об этом Своём решении? Или хочет обрадовать меня доброю вестью о рождении другого сына после Исаака, желая, чтобы два сына покоили мою старость? Когда же он услышал: возьми, но прежде, чем было прибавлено: сына, он подумал, что Бог будет беседовать с ним о жертвах, требуя от него благодарности за дарование сына. А услышав: сына твоего, Авраам вспомнил об Измаиле, думая, что теперь уже прекратилась ревность Сарры и что поэтому человеколюбивый Бог хочет возвратить его под отеческий кров. Когда же со всею ясностью услышал: единственного твоего, которого ты любишь, Исаака, — тотчас загорелось у него сердце и обрадовалась душа его, так как он подумал, что Бог даст ему повеление о свадьбе, заботясь о том, чтобы юноше была дана жена, и чтобы рождением детей обеспечено было продолжение рода. Но вот Бог зовёт его с сыном в высокую землю. Для чего? Очевидно, для того, чтобы с высокого и открытого места показать Исааку, как наследнику, всю землю обетованную, или чтобы помазать его в патриархи, при моей жизни, или чтобы побеседовать с ним лицом к лицу и в живой беседе преподать ему законы боголюбивой жизни, соблюдением которых он будет угождать Создателю.
Итак, вот что и подобное этому ожидал услышать от Бога блаженный. А что же Бог? Принеси его, говорит, во всесожжение. Приказание ужасное и для всякого человека, не только что для отца, и притом чадолюбивого! Но — о, необычайная вера, о, боголюбивая душа! Ещё не замолкли звуки божественного повеления, а Авраам уже приступает к его исполнению, с концом повеления сочетая начало своего путешествия. Кто из других отцов перенёс бы такие слова и не повергся бы тотчас на землю без чувств и движения, а может быть и жизни не лишился бы, поражённый в своих родительских чувствах? Послушай, в самом деле, как безпощадно было это повеление. Не просто Бог требовал юношу на заклание, оставляя старцу находить утешение в его печали, сидя у гроба, вмещающего дорогие останки, но во всесожжение, т.е. на сожжение, на совершенное уничтожение, так что он не мог найти облегчения своему сердечному горю даже в оплакивании тела. Слова этого приказания сами по себе поразили бы всякого другого человека, — настолько оно было нестерпимо, — но этого мужа оно не поколебало в его преданности Богу, потому что всякое повеление Божие он считал полезным и добрым. Итак, с полной готовностью он принимает повеление и с неизъяснимым удовольствием приступает к совершению жертвы, вероятно с подобными мыслями: "с этого времени я становлюсь бездетным, но чрез послушание делаюсь сыном Бога; я лишаюсь наследника, но наследую будущее; не буду видеть сына, но увижу Бога; сын не упокоит моей старости, но позаботится о ней Бог; неразумные будут осуждать меня, но Всемудрый одобрит; я опечалю Сарру, но сделаю угодное Создателю; я имею великое утешение: смерть сына огорчает меня, но она же делает меня священником Вышняго, оставляет меня бездетным, но в то же время — отцом первомученика. Да и разве Исаак погибает? Тело его уничтожается огнём, он лишается плотских удовольствий, покидает жизнь, но переселяется к Господу". Такими размышлениями заглушив голос природы, Авраам устремляется к жертвоприношению, седлает осла, оттачивает нож, приготовляет дрова и огонь и ведёт сына как агнца. Никому не сказал он ничего о божественном повелении, не поделился ни с друзьями, ни даже с женой своей, не из пренебрежения к ней, но потому, что боялся змея, чтобы тот под предлогом любви к сыну не смутил его усердия к исполнению воли Божией. Как велика его вера! Как несравненна его мудрость! Предвидел патриарх, сколько зла случится, если станет известным божественное повеление, сколько будет плача, рыданий, сколько слез. Потому-то Он и молчал, молчанием заглушая великий пламень, снедавший его душу. В самом деле, подумай, что сделала бы Сарра, услышав о том, что готовится её сыну? Не заключила ли бы она тотчас же Исаака в свои объятия, желая, если бы только это было возможно, опять скрыть его в своей утробе.