Ветхий завет
- Пятикнижие
- Исторические книги
- Учительные книги
-
Псалтирь
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 - Пророческие книги
-
Послание Иеремии
-
Авдий
- Исторические книги
Новый завет
- Евангелия
- Деяния
- Соборные послания
-
2-е Иоанна
-
3-е Иоанна
-
Иуды
- Послания апостола Павла
-
К Филимону
- Откровение
1 Цар. 26:17
Прп. Ефрем Сирин¶
Ст. 17-18 и узнал Саул голос Давида и сказал: твой ли это голос, сын мой Давид? И сказал Давид: мой голос, господин мой, царь. И сказал ещё: за что господин мой преследует раба своего? что я сделал? какое зло в руке моей
Зависть преследовала Давида, и ревность - Сына Давидова. Давид удерживался в глубинах пещеры, - а Сын Давидов в глубинах преисподней. Казалось, что Давид был виновен и отвержен, - и смерть была побеждена и уничижена. Вскричал Давид: Посмотри, где копье царя, - а сын Давида: Смерть! Где твоё жало? Ад! Где твоя победа? (1 Кор 15:55). Саул бросил копье в Давида, и, хотя он не поразил его, стена стала свидетелем удара, - и один из воинов пронзил копьём Сына Давидова. И хотя сила Его не пострадала, тело стало свидетелем удара. Давид не был сражён - не был и Сын Давидов.
И узнал Саул голос Давида и сказал: твой ли это голос, сын мой Давид? И сказал Давид: мой голос, господин мой, царь
«Раб твой, господине мой царю». Уже начинается спор и состязание о том, кто больше почтит ближнего. Один вводит в родство с собою; другой называет себя рабом. Слова (Давида) означают вот что: одного ищу я, – твоего спасения и преуспеяния в добродетели. Ты назвал меня сыном; а мне будет приятно и любезно, если ты будешь считать меня рабом своим, – только оставь гнев, только не подозревай меня ни в чем худом, и не почитай злоумышленником и врагом. Он исполнял апостольскую заповедь, повелевающую «друг друга честию больша себе творить» (Флп 2.3), – не так, как поступают многие, которые, по чувствам будучи хуже скотов, не хотят первые и заговорить с ближним, и считают за стыд и унижение сказать кому-нибудь простое приветствие.
Так поступил и Давид: он первый почтил (Саула), и, когда сам был почтён им, то с своей стороны оказал ему ещё большую честь, сказав: «раб твой, господине мой царю». И смотри, сколько получил он пользы. После того, как Давид сказал это, Саул уже не мог без слез слышать его голоса; но горько заплакал, и этими слезами обнаружил душевное здравие и доброе настроение, которые сообщил ему Давид.
Кто может быть блаженнее пророка, который в короткое время так преобразовал врага, и душу, жаждавшую крови и убийства, вдруг поверг в слезы и стенания? Я не столько дивлюсь Моисею, что он извёл потоки вод из твёрдого камня, сколько Давиду, что он извёл источники слез из каменных очей. Тот победил природу; этот восторжествовал над свободною волею. Моисей жезлом ударил в камень; Давид словом поразил сердце, не с тем, чтобы опечалить его, но чтобы сделать чистым и кротким, чего и достиг, оказав этим (Саулу) ещё большее прежнего благодеяние. Конечно, заслуживает похвалы и величайшего удивления и то, что он не вонзил меча, не отсек голову врага. Но ещё больших венцов заслуживает то, что он изменил и самую волю, сделал его лучшим и внушил ему такую же, какую имел сам, кротость. Это благодеяние больше того, потому что не все равно – даровать жизнь и умиротворить душу; не все равно – освободить от гнева, дышащего неправедным убийством, отвлечь от убийства, и положить конец самому умоисступлению, толкающему на злодеяние. Помешав своим телохранителям убить Саула, Давид сделал ему добро для настоящей жизни; а изгнав кроткими словами злобу из его души, он даровал ему, сколько это зависело от него, будущую жизнь и неизменные блага. Итак, когда станешь хвалить Давида за его собственную кротость, то ещё более подивись ему за перемену Саула. В самом деле, восторжествовать над безумием других, укротить пламенеющее сердце, такую бурю превратить в такую тишину, и глаза, смотревшие убийством, наполнить горячими слезами гораздо важнее, чем победить собственные страсти. Это-то и заслуживает полного удивления и уважения. Если бы Саул был из числа людей кротких и умеренных, не очень великое было бы дело – возвратить его к свойственной ему добродетели; но человека разъярённого, дошедшего до крайней злобы и стремившегося к убийству заставить в краткое мгновение времени потушить всю эту злость – такой подвиг кого не затмит из славившихся когда-либо учением о добродетели?