Мф. 26:26
И.Л. (Игнатий Лапкин)¶
[И.Л. – Как только было скрыто Слово Божие, священнослужители перестали проповедовать чистое, неповреждённое Евангелие, сразу же прекратилось чревоношение и рождение, всё превратилось в стоячее затхлое болото. 1Кор.4:15 – «Ибо, хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием». Духовное рождение, рождение свыше возможно только через Библию, не через богослужение, не через Таинства. Полностью от первой до последней строчки, святая Библия кричит об этом, что рождение идёт от Божественного семени, от слова Божия. У каждого должен быть какой-то стих святой Библии, от которого он обращается, – это ключ, отверзающий врата, это то семя, от которого получится эмбрион и начнётся чревоношение, то есть катехизация. Всё остальное есть внебрачные связи – халдейское семя, чуждое и прелюбодейное. Мрк.4:3,14 – «Слушайте: вот, вышел сеятель сеять… Сеятель слово сеет». Сеятель – это Христос, а в дальнейшем Апостолы и все проповедники, а семя – это Слово Божие. У православных же нет этого семени. Слово Божие заменили вымыслами человеческими. Ис.28:13 – «И стало у них словом Господа: заповедь на заповедь, заповедь на заповедь, правило на правило, правило на правило, тут немного, там немного, – так что они пойдут, и упадут навзничь, и разобьются, и попадут в сеть и будут уловлены». Можете расспросить любого, приходящего в любой православный храм – как он обратился к Богу. И вы не найдёте Евангельского ответа почти ни у кого, вплоть до патриарха. Ссылаются или на какие-то видения, переживания, встречу праздников, веру бабушки, посещение святых мест, прислуживание в алтаре с ранних лет, какое-нибудь сновидение, несчастный случай, то есть какое угодно семя, какая угодно случайная связь, но только не Его семя. Ясно, что такое дитя, рождённое не от слова Божия, издаёт не тот крик и просит не той пищи. И вот из таких незаконнорождённых потом будут пастыри, иереи, патриарх, которые никогда не вкушали божественную трапезу, сидя с Марией у ног Христа. Святая Библия должна быть настольной книгой, и тогда в храме будут и верные, и оглашенные. Сегодня же нет этого водораздела, и практически ни один священник в России не может выполнить собственного возгласа: «оглашенные, изыдите». Притом кричат они этот возглас к алтарю лицом, будто к тем, кто находится в алтаре. Получается, чтобы выполнить этот возглас, нужно всем вместе со священником выйти из храма и начать проповедь. Потом месяца через три начать впускать по одному тех, кто родится свыше, кого коснётся благодать призывающая, в чьём сердце совершится обращение ко Христу через благодать обращающую. И вот только такие имеют доступ к благодати освящающей, то есть к источнику жизни, к вечной Чаше любви. Ин.6:53 – «Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни». Священники предали Слово Божие, отвергли его, а каков поп, таков и приход. И прихожане предали живое слово Живого Бога, не держат Библию ни в руках, ни в сердце, и поэтому путь всем таким к чаше закрыт, доколе они не родятся свыше и не получат истинного помазания от Духа Святого. Тот, в ком есть Дух Святой, он любит слово Божие. Любовь к святой Библии – это главный определитель того, родился ли человек свыше, имел ли встречу со Христом. Ин.14:23 – «Иисус сказал ему в ответ: кто любит Меня, тот соблюдёт слово Моё; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придём к нему и обитель у него сотворим». Кто не любит Слово Божие, то есть Христа, участь того вместе с Иудой предателем. Чтобы убедиться, что всё сказанное здесь действительно так, пусть, если это священник, попытается выполнить: «оглашенные, изыдите» – и выведет их всех до единого, чтобы началась литургия верных. Если вы хотите опровергнуть эти слова, то при возгласе «двери, двери» тщательно проверьте стоящих в храме: нет ли отлучённых за грех и некрещёных. Притом проверить нужно очень тщательно, нет ли здесь чужих, каждого лично в лицо. Только тех, кто до этого был на исповеди у настоящего священника, который мог проверить – рождены ли эти люди духовно. Если хотя бы один чужой приступит к Чаше, то священник за это должен ответить своей головой, как допустивший волка в овчарню, террориста в мирный дом. 4Цар.10:23 – «И вошёл Ииуй с Ионадавом, сыном Рихавовым, в дом Ваалов, и сказал служителям Ваала: разведайте и разглядите, не находится ли у вас кто-нибудь из служителей Господних, так как здесь должны находиться только одни служители Ваала». Если эти строки прочтут не священнослужители, а прихожане, то, помолившись Богу, поставьте себе задачу выполнить то, что слышите в храме, а именно: «оглашенные, изыдите». Чтобы этот возглас выполнить, нужно знать поимённо всех до единого, кто переступает церковный порог, знать их биографию, иметь на руках подлинно заверенное свидетельство о духовном рождении. Так было всегда в Апостольской церкви. А если сейчас идут все скопом, потоком с улицы, а священник криком кричит: «кто ещё не причастился, кто ещё не причастился, кто ещё не причастился?!» И вы должны будете сделать вывод, что это или не храм Божий, или это не православный священник, или в этот храм Христос ещё никогда не приходил. В Апостольской церкви было так: Деян.5:13 – «Из посторонних же никто не смел пристать к ним, а народ прославлял их». Заметьте, никто не смел. Речь идёт не о чаше, а просто пристать к ним. У нас же всё навыверт. Священник как муэдзин с минарета кричит, зовёт к чаше. Кричит в храме, полном безбожников. Вот это и есть христианство без Христа, православие без православия. Сам пастырь не научен из слова Божия и никого не учит. Как говорит блаженный Иероним Стридонский, такой есть антихрист в рясе. А Василий Великий называет такого безгласного православного священника позлащённым идолом. Златоуст же нарицает его пьяным поваром и говорит, что «лучше соглашусь умереть и тело своё отдать псам, чем допущу недостойного к причастию».]
Свт. Иоанн Златоуст¶
Ст. 26-28 И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Моё. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из неё все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов
О, как велико ослепление предателя! Приобщаясь тайн, он оставался таким же, и наслаждаясь страшною трапезою, не изменялся. Это показывает Иоанн (Ин. XIII, 27), когда говорит, что после этого вошёл в него сатана, не потому, что пренебрегал телом Господним, но издеваясь над бесстыдством предателя. Грех его велик был в двояком отношении: и потому, что он с таким расположением приступил к тайнам, и потому, что, приступивши, не вразумился ни страхом, ни благодеянием, ни честью. Христос не препятствовал ему, хотя и знал все, чтобы ты познал, что Он не оставляет ничего, что служит к исправлению. Поэтому и прежде, и после этого непрестанно вразумлял и удерживал предателя и словами, и делами, и страхом, и угрозами, и честью, и услугами. Но ничто не предохранило его от жестокого недуга. Вот почему Христос, оставив, наконец, его, чрез тайны опять напоминает ученикам о Своей смерти, и на вечери беседует о кресте, чтобы чрез частое предсказание сделать для них Своё страдание удобоприемлемым. Действительно, если они после стольких событий и предсказаний смутились, то чего не потерпели бы, если бы ничего такого не услышали? И ядущим им хлеб, преломи. Для чего Христос совершил это таинство во время пасхи? Для того, чтобы ты из всего познавал, что Он есть законодатель ветхого завета, и что написанное в этом завете служит прообразованием новозаветных событий. Поэтому-то Христос вместе с образом полагает и самую истину. Вечер же служил знаком полноты времён и того, что дела приходили уже к концу. И благодарит, - научая нас, как должно совершать это таинство; показывая, что Он добровольно идёт на страдание; наставляя нас переносить страдания с благодарностью, и возбуждая в нас благие надежды. Если образ был освобождением от столь великого рабства, то тем более Истина освободит вселенную и предаст Себя для спасения нашего естества. Вот почему Христос не прежде установил таинство, но когда надлежало уже упраздниться предписанному законом. Он упраздняет самый главный праздник иудеев, призывая их к другой, страшной вечери, и говорит: приимите, ядите, сие есть тело Моё, еже за многия ломимое (1 Кор. XI, 24). Каким образом ученики, услышав это, не смутились? Оттого, что Христос и прежде много важного говорил им об этом таинстве. Поэтому теперь он и не даёт более наставлений относительно этого, так как они довольно уже слышали, а показывает только причину страдания, то есть, отпущение грехов. И называет кровью нового завета, то есть, обетования, возвещения нового закона. Это обещано было издревле, и составляет новый завет. И как ветхий завет имел овнов и тельцов, так и новый имеет кровь Господню. Этим самым Христос показывает и то, что Он претерпит смерть; потому упоминает и о завете, и вспоминает вместе о первом, так как и этот завет обновлён был кровью. Далее, опять говорит о причине Своей смерти: яже за многия изливаема во оставление грехов, и прибавляет: сие творите в Моё воспоминание (Лк. 22:19). Видишь ли, как Христос отклоняет и отвращает от иудейских обычаев? Как пасху вы совершали, говорит Он, в воспоминание чудес, бывших в Египте, так и это таинство совершайте в Моё воспоминание. Кровь ветхого завета была изливаема во спасение первородных, а эта кровь изливается во оставление грехов всего мира: сия есть кровь Моя, говорит Он, изливаема во оставление грехов. Это сказал Он также и для того, чтобы показать, что страдание и крест суть таинство, и этим опять утешить учеников. И как Моисей сказал: это да будет памятно для вас вечно (Исх. III, 15), так и Христос говорит: в Моё воспоминание, до того времени, как Я приду. Потому говорит ещё: желанием возжелех пасху сию ясти (Лк. XXII, 15), то есть, предать вам новые установления, и даровать пасху, чтобы чрез неё сделать вас духовными. И сам пил из чаши, для того, чтобы ученики, услыша это, не сказали: что такое, мы пьём кровь и едим плоть? - и от того не смутились. (Ведь когда Христос говорил об этом, то и самыми словами многие соблазнялись). Итак, чтобы ученики и тогда не смутились, Он сам первый совершил это, побуждая их приступить к приобщению тайн без смущения. С этою-то целью Он и пил сам собственную кровь. Что же? Не должно ли, скажешь ты, совершать и древнее, и новое таинство? Ни в каком случае. Христос для того и сказал: сие творите, чтобы отклонить от древнего. Если новое таинство дарует оставление грехов, - а оно действительно дарует, - то древнее уже излишне. Поэтому как было у иудеев, так и здесь с таинством Христос соединил воспоминание благодеяния, и этим заграждает уста еретиков. Когда они говорят: откуда известно, что Христос принёс Себя в жертву? - то мы, кроме других свидетельств, заграждаем уста их и самыми таинствами. Если Иисус не умер, то символом чего же служат таинства?
Видишь ли, как много Христос заботился о том, чтобы мы всегда вспоминали, что Он умер за нас? Так как имели явиться последователи Маркиона, Валентина и Манеса, отвергающие это строительство спасения, то Он непрестанно напоминает о страдании и чрез самые таинства, чтобы никто не был обольщён, и таким образом этою священною трапезою и спасает и, вместе, наставляет, потому что это таинство есть основание благ. Вот почему и Павел часто упоминает об этом.
Блж. Иероним Стридонский¶
Ст. 26-28 И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Моё. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из неё все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов
После того, как совершена была Пасха, имеющая значение прообраза, и после вкушения вместе с апостолами плоти агнца, Он взял хлеб, - который укрепляет сердце человека, - и совершает переход к истинному священнодействию Пасхи, чтобы подать истинное Своё тело и Свою кровь, подобно тому, как сделал Мелхиседек, священник Бога вышнего, принёсший хлеб и вино как прообраз Его (Быт. 14:18).
Лопухин А.П.¶
И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Моё
(Мк. 14:22; Лк. 22:19; 1 Кор. 11:23-24). Из нашего предыдущего изложения видно, что Иуда не участвовал при совершении таинства Евхаристии. К этому клонятся сообщения Матфея, Марка и Иоанна, причём последний вовсе не говорит об установлении таинства, хотя его рассказ в 6 главе и носит на себе евхаристический характер. Если мы примем порядок событий по изложению Луки, то должны будем допустить участие Иуды в таинстве. Но в таком случае мы вынуждены будем различать в установлении таинства два отдельных момента, разделённые один от другого более или менее длинным промежутком, именно: после Лк. 22:19 непосредственно (чтобы согласовать рассказ Луки с рассказом других евангелистов) поставить 22:21-23, и только уже после этого рассказа 22:20, где говорится о преподании чаши. Вообще невозможно определить времени установления таинства на тайной вечери. Раввинские уставы о вкушении пасхального агнца, изложенные в талмудическом трактате “Песахим,” настолько запутаны, что не могут оказать никакой помощи при решении вопроса. В рассказах евангелистов постоянно остаётся кое-что, чего нельзя вполне объяснить. Церковные писатели также мало оказывают здесь услуг экзегету. Противоречия, допущенные ими в вопросе о том, участвовал ли Иуда в таинстве или нет, лишают почти всякого значения их показания, относящиеся, сказать кстати, к слишком позднейшему периоду, когда точный порядок событий был известен им столько же, сколько и нам. Иоанн Златоуст вместе с многими другими полагал, что Иуда участвовал в Евхаристии.
“О, как велико ослепление предателя! Приобщаясь тайн, он оставался таким же и, наслаждаясь страшною трапезою, не изменялся.” При этом Иоанн Златоуст допускает некоторую неточность, не меняющую, впрочем, смысла сказанного, приписывая Луке то, что говорится у Иоанна (14:27). “Это показывает Лука, когда говорит, что после этого вошёл в него (Иуду) сатана, не потому, что пренебрегал телом Господним, но издеваясь над бесстыдством предателя. Грех его велик был в двояком отношении: и потому, что он с таким расположением приступил к тайнам, и потому, что, приступивши, не вразумился ни страхом, ни благодеянием, ни честию.”
Иероним: “после совершения преобразовательной Пасхи и когда (Иуда) ел мясо ягнёнка с апостолами, то принял хлеб.”
Но Иларий прямо утверждает, что Judas corpus Christi non sumpsit (не принял тела Христова). Из новейших экзегетов многие считают уход Иуды до совершения таинства причащения более вероятным, чем его присутствие. Правда, синоптики не говорят об уходе Иуды с вечера; но у Мф. 26:47; Мк. 14:43; Лк. 22:47 удаление предполагается несомненным. Если бы Иуда ушёл в конце вечери, то, как справедливо замечают, у него не оставалось бы времени для приведения толпы. Таким образом, из двух вероятностей, был или не был Иуда участником вечери, мы должны отдать предпочтение той, что не был; это подтверждается и разными другими соображениями.
Слова Христа (Ин. 13:31-32) “ныне прославился Сын Человеческий” и проч., произнесённые во время вечери, могли косвенно указывать на бесповоротность решения Иуды предать Его и служили как бы введением к установлению нового таинства.
“Христос начал Свою деятельность крещением и окончил причащением.” Нужно думать, что таинство было установлено после совершения еврейской Пасхи и имело с нею связь только по времени. Нельзя предполагать, что даже древние обряды строго соблюдались во время Христа, и ещё менее, что Христос сообразовался с ними при учреждении тайной вечери. Преломление опресночного хлеба при вкушении пасхального агнца было возлагаемо на хозяина вечери и могло быть, что Спаситель Сам преломил этот хлеб и роздал его ученикам. Но, как думают, хлеб не весь был преломлён, а только половина, оставшаяся же на столе другая половина (афикомон) была материей при учреждении таинства Нового Завета. Предположение это очень сомнительно. Употребление “афикомон” относится не к раннему времени, а к позднейшему, когда, после разрушения храма, обычай у иудеев закалать пасхального агнца прекратился. Был закон, чтобы после вкушения агнца ничего другого не есть до полуночи. Может быть, на этом основании следует предположить, что первоначальная вечеря была вполне ветхозаветной и пасхальной; а потом новозаветная была совершена уже после полуночи. Невероятно, чтобы Христос оставил афикомон для новой вечери. На это, по крайней мере, нет никаких указаний в Евангелиях. Хорошо известно, что с началом Пасхи начинался праздник опресноков и что иудеи не должны были вкушать ничего кислого, убирая его из своих домов и сожигая заранее.Если так, то нужно допустить, что Христос совершил таинство причащения на опресноках. Это и принимается римско-католической и протестантскою церквами.
Но, с другой стороны, нет никаких оснований думать, что установление Евхаристии, в каком-либо из своих пунктов, примыкало к еврейской Пасхе. Пасхальная ветхозаветная вечеря была совершенно окончена, когда была установлена новая Пасха, которая должна была заменить прежнюю. Нет никаких оснований думать, что если праздник (недельный) Пасхи назывался праздником опресноков, то евреи ничего другого не ели, кроме них. Так не бывает даже в настоящее время. У нас Пасхой называется вся пасхальная неделя; но это не значит, что в течение всей недели едят только Пасху и кулич. Нечто подобное могло быть и тогда. Невероятно, чтобы в течение всей пасхальной недели иудеи ели один опресночный хлеб. Составители Талмуда понимают, что даже вода может быть предметом “кислым” (см. трактат “Песахим”), и, однако, невозможно допустить, чтобы она изъята была совершенно из употребления во время всей еврейской Пасхи. Даже во время вкушения пасхального агнца употреблялось вино (позднейший, не первоначально ветхозаветный обычай), которое, несомненно, бывало “кислым.” В последующей, ближайшей ко времени Христа, церковной практике, при совершении таинства причащения, несомненно, не употреблялось опресноков. Невозможно ничем доказать, что, встретившись с учениками на пути в Еммаус, Иисус Христос, даже во время пасхальной недели, взял именно опресночный хлеб и дал ученикам (Лк. 24:30). Апостол Павел совершил Евхаристию на корабле во время бури (Деян. 27:35), и нельзя думать, что для него был приготовлен для этой цели не обыкновенный, а именно опресночный хлеб.
Таким образом, существуют данные, показывающие, по крайней мере, что какой хлеб употреблять для таинства, пресный или кислый, в самом начале истории христианской церкви считалось делом безразличным. Слово άρτος (хлеб) некоторые производят от άρω — apto, compingo — прилаживаю, присоединяю, соединяю и проч. Но, во-первых, существование такого глагола на греческом сомнительно; а, во-вторых, если бы он даже и существовал, то сомнительно было бы производство от него άρτος. Лучше производить от αίρω — поднимаю, хотя за точность и такого производства нельзя вполне ручаться. Но, во всяком случае, евангелисты ясно различают άρτος от άζυμος (άζυμος) есть, собственно, прилагательное. У Филона встречается άρτος άζυμος, в выражении τα άζυμα нельзя подразумевать άρτοι, и это различие основывается, по-видимому, на различии и евреями обоих этих терминов. Опресноки евреи называли маца, множ. маццот, а обыкновенный хлеб лехем, всякая вообще пища, снедь и хлебы предложения, которые, вероятно, не были опресночными (хотя библейские выражения о них не ясны). При переводе на еврейский 26 стиха Матфея ни в каком случае вместо άρτος нельзя было бы поставить еврейского маца — опреснок.
Гораздо важнее вопрос о самом значении слов, произнесённых Христом: “сие есть тело Моё.” Вопрос об этом дал повод к возникновению огромной литературы и, понятно, мы не можем здесь хотя бы кратко изложить все споры по этому вопросу. Обсуждение его есть предмет догматического богословия, и мы отсылаем читателя к сочинениям по этой науке. Постараемся только с наивозможной краткостью изложить сущность дела с экзегетической стороны.
Протестанты, как известно, отвергли католическое (и православное) учение о пресуществлении (transubstantiatio) хлеба и вина и заменили это слово термином “сосуществование” (consubstantiatio и inconsubstantiatio), или присутствие Христа in, cum и sub рапе. Чтобы оправдать такое учение, многие протестантские учёные пытались доказать, что на арамейском, на котором первоначально были произнесены Христом слова: “сие есть тело Моё” и “сия есть кровь Моя” (Мф. 22:28) нить связки есть; в греческом же она не обозначает, что, действительно, хлеб и вино суть тело и кровь Христовы, и глагол εστί служит только связью между подлежащим и сказуемым. При таком толковании изречениям Христа возможно было придать лишь символический смысл, т.е. Христос хотел сказать, что хлеб и вино служат только символами или знаками Его тела и крови. Такое учение протестантов явилось как протест против средневековых учений о transubstantiatio. Не входя подробно в исследование всего этого вопроса, укажем лишь на факт, что католическое и православное учение о пресуществлении (transubstantiatio) было чуждо первоначальной христианской церкви, и термин этот появился только в средние века. Но это не значит, что как в первоначальной христианской церкви, так и долгое время после того хлеб и вино считались только символами тела и крови Христовой. Против такого учения восставали даже еретики, не говоря о православных. Так, Феодор Мопсуэтский писал: ουκ είπε τοΰτό εστί το σύμβολον του σώματος μου καΐ τούτο του μου, 'αλλά τοΰτό εστί το σώμα μου και το αίμα μου (не сказал: это — символ тела Моего и крови Моей, но это есть тело Моё и кровь Моя). Что слова Христа именно в этом, а не ином смысле понимались древней церковью, это можно проследить на протяжении многих веков после вознесения Христа. Исключение мы встретили только у Оригена, которому, по-видимому, была чужда мысль о пресуществлении. “Не хлеб этот видимый, который (Иисус Христос) держал в Своих руках, назвал Своим телом Бог Слово, а слово, в таинстве которого был хлеб этот преломляем. И не питие это видимое назвал Своею кровью, а слово, в таинстве которого питие это излито. Ибо тело Бога-Слова, или кровь, что иное могут означать, кроме слова, которое питает, и слова, которое производит радость.”
Но если, при отсутствии специального термина transubstantiatio, древние церковные писатели признавали хлеб и вино телом и кровью Христа, то что это значило? Какой смысл имели слова Самого Христа при установлении таинства? Каким образом хлеб и вино могут претворяться или пресуществляться в тело и кровь Христовы? В ответ на эти вопросы скажем, прежде всего, что ни Сам Иисус Христос, ни Его апостолы не разъяснили того, как это происходит. Но не подлежит сомнению, что, преподавая хлеб и вино, Сам Христос считал всех, действительно, Своим телом и Своею кровью; никакое иное толкование невозможно, если обращать внимание на прямой смысл Его слов и не пускаться в тонкости средневекового или какого бы то ни было богословия. Понять, каким образом это происходит, мы не можем, это — таинство; не можем и объяснить значения слов Христа по самому их существу. Термин consubstantiatio, рассматриваемый сам по себе, столь же мало понятен, как и transubstantiatio.
Но для нас теперь в понимании самого существа таинства не представляется и надобности. Обратим внимание лишь на то, какой естественный, доступный и понятный смысл заключается в развитом после учении о пресуществлении. Не объяснение значения самого таинства, а объяснение того, каков был психологический и религиозный процесс, при котором люди дошли до мысли о transubstantiatio, представляется глубоко интересным. Длинный исторический процесс, который привёл к понятию о “пресуществлении,” поможет нам отчасти разъяснить и то, какое учение правильнее, учение ли о пресуществлении или учение о “существовании” и другие учения. Из самых слов Христа, который преломил хлеб и держал его в Своих руках, и затем повелел пить из чаши, было ясно, что этот хлеб не был простым, обыкновенным хлебом, а вино — обыкновенным вином. Но первоначально, по-видимому, на это не обращали особенного внимания. Мы мало знакомы с “сущностями” вещей; они нам недоступны, и потому даже теперь мы не можем о них рассуждать. Древние христиане не рассуждали об этом совсем. Все, что мы видим, суть только явления. Но, не зная ничего о сущностях, мы, однако, весьма часто рассматриваем одни и те же предметы с разных точек зрения и потому оцениваем их различно. Если, может быть, в первоначальное христианское время действительная сила и смысл слов Христа не были вполне понятны, то с течением времени это стало понятнее, и значение хлеба и вина все более и более оценивалось соразмерно тому, насколько выше и выше представлялась сознанию людей сама заслуга Христа. Чем выше эта заслуга, тем, следовательно, выше и тот дар, который был завещан Им “в Его воспоминание.”
Нужно заметить, что, по общему признанию, древнейшие известия об установлении таинства Евхаристии мы находим не в Евангелиях, а в 1 послании Апостола Павла(1 Кор. 11:23-30), которое написано было раньше Евангелий. Апостолу Павлу было, конечно, хорошо известно достоинство заслуги Христа; соответственно этому апостол оценивает и завещанный Им дар. Павел вполне ясно отличает евхаристические хлеб и вино от обыкновенных хлеба и вина. Последние можно есть и пить дома. Но когда коринфяне собираются на вечерю Господню, то вкушают не простой хлеб и вино. Это вкушение есть возвещение о смерти Господа, пока Он не придёт опять. Есть хлеб и пить чашу Господню недостойно — значит быть виновным против тела и крови Господней. Поэтому, чтобы не оказаться недостойным, человек должен испытывать себя пред тем, как приступать к Евхаристии. Таким образом, евхаристическим хлебу и вину апостол придаёт высшее достоинство, совсем при этом не высказываясь о transubstantiatio.
С течением времени всякие ограничения достоинства хлеба и вина начали казаться ограничениями самого достоинства искупительного дела Христова. Так как достоинство последнего было бесконечно и заслуга Христа была безмерна (что все более и более становилось ясным с течением времени), то и завещанный Им дар в глазах людей приобретал все высшее и высшее достоинство и значение, пока, наконец, дело не дошло до того, что мысль даже о том, что хлеб и вино не изменяются по самой своей сущности, не стала казаться ограничением самого дела Христа и Его заслуги.
Правилен ли и логичен был такой психологический мысленный процесс? Не сомневаемся, что правилен. Он настолько естествен и обычен, что мы даже перестали и замечать подобные же преувеличения в своей обыденной жизни (слово “преувеличение,” “преувеличенный” просим понимать в точном значении, и не в смысле упрёка). Было бы можно привести много примеров, из которых было бы видно, что преувеличенных взглядов мы держимся на многие предметы. Книга, подаренная кому-нибудь за успехи и поведение, для него дороже, чем книга купленная; вещь, завещанная отцом, дороже, чем приобретённая на рынке. Бумажные деньги сами по себе, конечно, ничего не стоят; но они ценятся больше, чем на вес золота. Это зависит от наличности золота в государственном казначействе. Таким же образом и дар, завещанный Христом перед самыми Его страданиями, имеет высочайшую цену, как дар Искупителя человечества, богатейшего Своей заслугой. Поэтому, так сказать, всякое отступление от самой высшей точки, от мысли о пресуществлении, должно было казаться и казалось уменьшением ценности завещанного Христом дара и вместе с тем искупительной заслуги Христа.
Ключ для понимания слов Христа следует отыскивать в Его речи после насыщения пяти тысяч пятью хлебами (Ин. 6). По внешности слова Христа могли иметь отношение к иудейской формуле, которая произносилась в ответ на вопрос: “что это?” “Это тело агнца, которого отцы наши ели в Египте.” Сам Христос, по-видимому, не ел хлеба и не пил вина из чаши, хотя Иоанн Златоуст и утверждает обратное (το εαυτού αίμα αυτός έπιεν). Слово άρτον служит дополнением к четырём глаголам — λαβών, εύλογήσας, έκασεν и δούς.
И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть тело Моё
Выражение: "когда они ели" присовокупил евангелист для того, чтобы показать бесчеловечие Иуды: если бы он зверем был, то и тогда должен бы смягчиться, ибо вкушал одну пищу с одной трапезы, а он между тем, и будучи обличаем, не пришёл в себя; мало того, даже причащаясь тела Христова, не раскаялся. Впрочем, некоторые говорят, что Христос преподал Тайны Своим ученикам тогда, когда Иуда вышел. Так приличествует поступать и нам, то есть удалять нечестивых людей от Тайн Божественных. Намереваясь преломить хлеб, Господь благодарит как для того, чтобы и нас научить приносить хлеб с благодарением, так и для того, чтобы показать, что Он с благодарностью принимает преломление Своего тела, то есть умерщвление, и не негодует на это, как на нечто недобровольное; благодарит, наконец, и для того, чтобы и мы принимали Тайны Христовы с благодарностью. Говоря: "сие есть тело Моё", показывает что хлеб, освящаемый на жертвеннике, есть самое тело Христово, а не образ его, ибо Он не сказал: "сие есть образ", но "сие есть Тело Моё". Хлеб неизъяснимым действием прелагается, хотя и кажется нам хлебом. Так как мы слабы и не решились бы есть сырое мясо и человеческую плоть, то нам и преподаётся хлеб, хотя на самом деле это - плоть.