«Для

СЛОВА БОЖИЯ

нет уз...»

2 Тим 2:9


Православный христианин в тюрьме и на свободе



1

Барнаул 2002


«ДЛЯ СЛОВА БОЖИЯ НЕТ УЗ...». Сборник документов.

Составители: священник Николай Балашов, иеромонах Нафанаил (Судников).Барнаул, Крестовоздвиженская община, 2002. – 682 стр. Тир. 1000 экз.


Набор: иером. Нафанаил (Судников), Загуляев А. С., Загуляев А. В., Загуляева Г. А.

Корректировка: Дыбунов И. В., Загуляева Г. А. Компьютерная вёрстка: иером. Нафанаил (Судников).

Фотографии: Волобуев А. П., Галенко В. В., Пенкин В. И., Муравлёв И., Подстрешный Е., Шевченко Н.О., Лапкин С. Т., Польгуев Н.В., Налимов Е.Д.

Низкий поклон всем, содействовавшим изданию сей книги: А. Нежному и благотворительной организации «Древо жизни», Санарову А. В.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Все документы, предлагаемые читателю, связаны с одним че- ловеком – Лапкиным Игнатием Тихоновичем, но не он глав- ный герой этой книги. Главный герой – Слово Божие, проповеди которого посвятил свою жизнь Лапкин. «Слово Божие живо и действенно» Евр. 4:12, поэтому проповедь о Сыне Божием из уст Игнатия Тихоновича никого не оставляла безучастным, и перед читателем открывается как бы сорокалетний срез Рос- сийской истории с неожиданной стороны открывающий отно- шение ко Христу самых различных людей, властей, церквей. Отношение это было самое различное: от восторженного жела- ния помогать и содействовать, до злобного, ненавидящего жела- ния уничтожить, заставить замолчать. Кто только не противил- ся проповеди: советская власть, КПСС, КГБ, некоторые епископы и священники, но чем больше они воздвигали препятствий для Слова, тем более широко оно распространялось – «в те дни про- изошло великое гонение на церковь в Иерусалиме... Между тем рассеявшиеся ходили и благовествовали слово» Деян. 8:1,4. Читатель увидит, что ни безбожная тоталитарная власть, ни тюрь- ма, ни гонения православного духовенства не могут стать пре- пятствием к благовествованию Царствия Божия. Что только ни делал враг, для того чтобы заглушить проповедь и в годы совет- ской власти, и во время перестройки, и в нынешнее время, но

«свет во тьме светит, и тьма не объяла его» Иоан. 1:5. Впе- реди православных неминуемо ждут гонения, тюрьмы, ссылки, причём, может быть, в очень скором будущем; поэтому предла- гаемый сборник материалов может стать незаменимым пособи- ем для каждого, кто захочет, несмотря ни на какие жизненные обстоятельства, остаться истинным христианином, ревностным, горячим и трезвенным учеником Христовым. Кроме того, в книге изложен опыт создания и жизни детского православного лагеря-стана, опыт возрождения полностью уничтоженной ком- мунистами деревни на православных и исконно русских тради- циях, а также многие другие стороны православной жизни.

Иеромонах Нафанаил (Судников), февраль 2002, Барнаул.


© Иеромонах Нафанаил (Судников), 2002

© Лапкин Игнатий Тихонович, 2002

Адрес: 656016 г.Барнаул, ул. 2-я Строительная 62-16, тел.: 35-32-42, 24-38-46.


2

3

Книга первая:

«М АГ НИТ ОФ ОН ИЗА ЦИ Я В СЕ Й СИБ ИР И»

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Как появилась эта книга? После того, как Игнатий Тихонович Лапкин вернулся домой из лагеря, друзья упросили его расска- зать о пятнадцатимесячном пути от ареста до выхода на свобо- ду. Да и сам он чувствовал потребность поделиться приобретён- ным опытом. Из этих рассказов вышла вторая часть книги. Тюремные воспоминания Игнатия вызвали у многих читателей живой интерес, поэтому друзья стали просить его восполнить их рассказом о более ранних событиях. Постепенно из разных от- рывков сложилось повествование, составляющее первую часть этого тома. А в третью часть вошли некоторые письма Игнатия, написанные уже по возвращении из заключения. Приложения включают приговор суда, акты тюремной психиатрической экс- пертизы, показания свидетелей на предварительном следствии, протесты, посланные в суд и прокуратуру, и другие документы. Игнатий никогда не возражал против любого использования его писем верующими – «была бы душе польза», таков его обыч- ный ответ. Поэтому мы решили, что не погрешим против воли автора, собрав все эти тексты вместе. Надеемся, что верующий читатель найдет здесь и поучение, и пищу для раздумий. А буду- щий исследователь нашей нынешней церковной жизни обнару-

жит в этих записках ценный материал.

Мы включили в эту книгу (в сокращённом виде) и небольшой самиздатовский очерк о сибирском «магнитофонизаторе», напи- санный вскоре после его освобождения. Полностью он был по- мешен в «Бюллетне христианской общественности» № 2.

«МАГНИТОФОНИЗАЦИЯ ВСЕЙ СИБИРИ» – таков полушу-

точный девиз миссионерской и просветительской деятельности Игнатия Тихоновича Лапкина – православного христианина из Барнаула, 28 марта 1987 года досрочно освобожденного по указу Президиума Верховного Совета СССР из уголовного лагеря ЖД- 158/3 в казахском городе Жанатас.

Проповедь Евангелия, свидетельство о духовном богатстве Пра- вославия, библейское просвещение верующих, сплочение их в стойкие братские общины, в которых каждый жертвенно слу- жит Господу как и чем может – вот основные направления мис- сионерского служения Игнатия. Библейский фундаментализм, старообрядческая приверженность к уставу и регламентации

4

жизни парадоксально, но как-то очень органически сочетаются в нем с открытостью, непредвзятостью суждений, и порою пря- мо-таки пророческим дерзновением. С этим столь непривыч- ным для нас «сибирским самородком» можно в чём-то согла- шаться или не соглашаться – но нельзя не признать его права говорить то, что он говорит.

Позиция Игнатия родилась не в ленивом разговора за чашкой чая, она действительно выстрадана до крови. Соответствие слова и дела Игнатий засвидетельствовал ещё прежде своего тюремного и лагерного исповедничества.

Игнатий и его друзья – самый яркий из известных мне приме- ров аскетической жизни. Речь идёт не только о продолжительных молитвенных правилах и дисциплине внутренней. На питание семья Лапкиных: Игнатий и его жена Надежда – расходует около двадцати рублей в месяц. Кирзовые сапоги да дешёвая рубашка, перехваченная пояском – в другом виде я не встречал Игнатия ни разу. Зимой фуражка заменяется на видавшую многие виды ушанку, добавляется ватная телогрейка; многодневные поездки – только в общем вагоне. А все оставшиеся деньги – на помощь нуждающимся, на дело миссий и служения.

Не ограничиваясь Барнаулом и окрестными сибирскими го- родами, Игнатий по крайней мере раз в год, во время отпуска (до ареста он работал сторожем) предпринимал вместе с кем-нибудь из друзей «миссионерское путешествие»: Казахстан, Украина, Средняя Россия, Прибалтика – где только не пролегали его мар- шруты! Квартиры друзей, молитвенные дома баптистов, адвенти- стов и пятидесятников, дворы православных храмов, обращён- ные в музеи церкви, вагоны поездов, комната милиции в москов- ском метро – и всюду общение с новыми и новыми людьми: проповедь, проповедь, проповедь...

Игнатий всегда старался поддерживать максимально близ- кий контакт с духовенством. Одно время он был частым гос- тем и в епархиальном управлении. Уговаривал и наедине увещевал знакомых батюшек. Обновление, оживление при- ходской жизни, безбоязненное и свободное общение священ- ника с прихожанами, введение более строгой церковной дис- циплины и, главное, усиление евангельской проповеди – вот на что были направлены его усилия. Результаты, как нетруд- но догадаться, были весьма разные – от самых внутренних и глубоких (включая всенародное покаяние двух священников перед их паствой), до таких вот, скорее комических:

- Гм-м-м... Опять Игнат пришёл, придётся проповедь говорить,

5

а то ведь накапает владыке... – вздыхает местный батюшка, отодвигав пальцем завесу и с неудовольствием взирая сквозь завитушки царских врат на слишком хорошо знакомое борода- тое лицо в толпе прихожан.

«Но что до того? Как бы ни проповедали Христа, при- творно или искренно, я и тому радуюсь и буду радоваться»,

– так ведь говорил когда-то другой неутомимый миссионер, во многом послуживший образцом для «Златоуста со Второй Стро- ительной», как окрестили Лапкина в статье «Алтайской прав- ды» (Фил. 1:18).

А почему, собственно, Златоуст? Не только корреспонденту при- шла в голову эта действительно небезосновательная аналогия: впервые ярлык «секты златоустовцев» налепил на друзей Игна- тия настоятель барнаульского храма. Дело в том, что «издатель- ская» деятельность Лапкина, которая затем привела его в бар- наульскую тюрьму и в Жанатас, начиналась как раз с записи всех творений св. Иоанна Златоуста в русском переводе на 62 магнитофонных катушках (около 600 часов звучания). Замысел был таков. Во-первых, лучшего способа размножения религиоз- ной литературы в провинции не найти. Пишущая машинка – это очень малая скорость, дороговизна, полуслепые экземпляры и неизбежные опечатки. Во-вторых, не все умеют читать (да-да, православные-то бабушки в Сибири!) Не все могут много читать (слабость зрения – особенно у пожилых). Не все, наконец, любят читать, не все приучены. А кто же откажется сесть поудобней, нажать кнопку, закрыть глаза и слушать – да не кого-нибудь, а Иоанна Златоуста? Или – что мешает слушать проповеди и жи- тия за повседневной домашней работой? B-третьих, когда чело- век читает книгу, он обычно один. А вокруг магнитофона как бы сам собою возникает кружок слушателей. Почему бы не при- гласить ещё соседей? И вот деревенские посиделки превращаются в прослушивания.

Успех «магнитофонизации» стал превосходить все первоначаль- ные ожидания её изобретателя. За кассетами стали приезжать издалека, просили их отовсюду – знакомые, знакомые знакомых и просто прослышавшие. Архиереи, священники, монахи, при- четники и миряне, молодые и старые, православные и неправос- лавные. Образовалась очередь. Находились и те, кто говорил:

«За любые деньги!» Но в этом отношении Игнатий с безукориз- ненной строгостью держался правила, принятого как обет в са- мом начале: весь труд – только ради Господа, абсолютно беско- рыстно, ни копейки себе. Более того, неимущим вскладчину при-

6

обретали магнитофоны – тоже для общего пользования, бесплат- но давали записи.

«Магнитофонизация» началась со Златоуста, но им, конечно, не ограничилась. Начитаны и размножены были Библия, Жития святых с I до XIX века, «Добротолюбие», «Лествица», «Исповедь» блаженного Августина, «О подражании Христу» Фомы Кемпий- ского, книги проповедей о. Димитрия Дудко, «Исторический путь Православия» о. А. Шмемана, апологетические книги баптистс- кого автора Рогозина. К 1986 году полная каталогизированная фонотека лапкинских записей составляла около двухсот кассет. Это более чем на два месяца непрерывного звучания.

Игнатий (как, впрочем, и Златоуст) не смог ограничиться «чис- то религиозной» тематикой. Наговорил он и «Архипелаг ГУЛаг» с собственным послесловием, и послания патриарха Тихона.

Собрал и размножил записи своих бесед с верующими, вклю- чавшие их воспоминания о годах репрессий. Писал стихи – в том числе и про «вождя мирового пролетариата», как будет по- зднее сказано в следственном деле. В круг интересов Лапкина входили вообще очень разные темы, в частности и такие, кото- рые мне весьма несимпатичны. Так, в 1978-79 годах он размно- жил кассеты «Тайна беззакония в действии», в основу которой были положены апокалиптически интерпретированные «Прото- колы сионских мудрецов»... Ах, не хотелось бы мне и говорить об этом теперь, – но придётся, а то уж и вовсе я перейду в жанр жития или акафиста.

Всем этим Игнатий занимался не таясь, по справедливости, не видя в своих делах ничего преступного. Последствия заставили себя ждать пожалуй дольше, чем можно было думать. Однако в мае 1980 года он был арестован и пробыл до октября под след- ствием по статье 190-1, а потом был внезапно освобождён после того, как подписал заявление, что больше на будет размножать произведений политического характера. В справке, с которой он вышел из тюрьмы, в графе «Причина освобождения» было напи- сано: «Ввиду переменившейся обстановки». При этом предста- витель КГБ сказал, что против чисто религиозной деятельности Лапкина никаких возражений не имеется: «Златоуста своего размножай хоть мешками».

Почти всю фонотеку, изъятую при обыске, в тот раз вернули (кроме, конечно, «Архипелага» и ещё некоторых вещей).

За последующие пять лет Игнатий ещё улучшил свою техни- ческую базу и действительно размножил не один мешок магнит- ных плёнок. Это был и Златоуст с другими прежними записями,

7

и проповеди полюбившегося Игнатию стокгольмского радиопро- поведника Я. Пейсти, новые книги Дудко, труды о. Г. Дьяченко,

«Трагедия Русской Церкви» Регельсона. Свою подборку «Жи- тий» он завершил, включив в неё материалы о новомучениках, известную в самиздате книгу «Отец Арсений» и другое. Слово, данное в тюрьме, держал. Но видно «обстановка» вновь переме- нилась и 9 января 1986 года Игнатия опять арестовали. В тот же день во многих городах страны прошли обыски. Более чем у тридцати человек были изъяты многочисленные катушки с за- писями. Златоуста со всем прочим вновь упаковали в мешки с печатями...

Мы опускаем заключительную часть очерка: о последующих событиях читатель узнает от самого Игнатия Лапкина.

Николай Балашов, Москва, август 1988 г.


АВТОБИОГРАФИЯ

Говорят, да так и в метриках написано, что родился я летом 1939 года, 10 июня, в посёлке Карповском Тюменцевского райо- на Алтайского края.

Тяжёлый год для тружеников земли. Начали в колхозы заго- нять, а наши все, хотя и веру имели слабую, едва под золой уго- лёк дотлевал, но однако был страх. Не только тот страх, что вер- нутся иные порядки, и тогда спросят: как же так, голубчики, ты что же это в коммунию залез, дай-ка отчет. Так было в тех кра- ях. Но боялись ГРЕXА. Никто не знал, что такое колхоз, но гля- дя, как туда первыми входили самые горькие босяки и лодыри, как они грабили вчерашних своих кормильцев, люди шараха- лись в подпол, бросали всё, бежали подальше от этих «товари- щей», только бы не быть с этими босяками в одном котле.

Дедушка наш, отец моей матери, высокий, с длинной седой бо- родой, мудрый старик-старовер, сухопарый и изодранный ещё в первую мировую, в «ерманскую», бросив всё в Усть-Чарышском районе, в горах, когда там начали проводить коллективизацию, тронулся в Карповку, где был основан конный завод № 140. С ним была моя мама – Мария, и три братика: Макар, Филарет и Еммануил. Почему именно туда подался дедушка Егор? Потому что там стали организовывать совхоз, вокруг же только колхо- зы. В совхозе меньше греха, там можно просто работать, как на производстве.

Но увы! И здесь метла пробороздила по деду Чунарёву. Не хо- чешь вступать – раскулачим. Что из того, что ты грыжу нажил, что отродясь был без работника наёмного в доме – это уже не

8

столь важно, эти качества нужны были кандидатам в раскулачи- вание на первые недели, когда только начали собирать ресурсы для индустриализации страны. Потом пошли те, кто просто жил своим трудом побогаче других. Родина-мать посчитала всех этих

«противленцев», «пассивников» врагами. Пришли, стали у них выгребать всё, до последнего петуха, которого дед Чунарь своими руками и поймал: «Чё, берите-ко, тожно, эт-ко горе (дед был вятс- кий, прицокивал: «цё, паря, еко горе») да ничё, переживём»; забра- ли приготовленное из белой холстины смертное сшитое платье, портки, потом забрали ложки, посуды сколько нашли. В погреб сам полез дед, помог выбрать и картошку, и брюкву. Выгнали из дому. Откопали баню от снега деревянной лопатой, живут.

Потом Родина-мачеха вспомнит про подросших ребят, они пойдут, как погодки и все трое сложат головы у своих орудий- ных лафетов во вторую «ерманскую». Сколько лет прошло, а всё ещё помнят на деревне, какие были ребята, бригадиры, тружени- ки – 19 лет, 20, 22. Такими и смотрят с увеличенных портретов. Они брали старшего моего брата Самуила на трактор, тому было уже около 7 лет, а мне два года. Говорят, что я был у них в гостях, на печи, да столкнул бабушке в чугун с супом кусок мыла. Так дядья и остались без обеда, а надо мной смеялись – весь суп на пену извёл. Это по рассказам.

Сам помню, как пришёл с фронта наш отец Тихон – в 41 году. Ему там руку оторвало левую, кисть руки (отцу был тогда 31 год). Но пока довезли до госпиталя в Красноярск, пока дошла очередь, пришлось резать сантиметров на двадцать ниже плеча. Я бегал по избе, вдруг вошёл высокий, в серой шинели. Помню, что справа от входа в нашу землянку была русская печь, подъём на которую этот «контрреволюционер» освоил несколько рань- ше. Быстро на приступок – на скамейку – и шмыгнул на печь. Впереди, в переднем углу стоял большой сундук, окованный по- лосами, железа. Человек тот шагнул к сундуку, потом повернул- ся к печи: чего ты испужался?.. Это вернулся отец с фронта, из госпиталя. Оторванная рука спасла отца.

Наши переехали через бор, в соседний Шарчинский район, где и жили родители по отцу раньше – Дмитрий и Евдокия, и дядя Степан и тётка Пелагея. Наших там кулачили ещё раньше, и они бросили дом, и захватив единственного брата моего Моню (Самуила), бежали в город на производство. На- чинали несколько раз с нуля.

Когда наши переехали в Потеряевку, меня оставили у дедуш- ки Егора. Крепкой религиозности был дед, собирал старушек и

9

читал особым речитативом толстую книгу «Златоуста» в уютной своей землянке, сложенной из пластов земли. Рассказывают, когда за мной приехал отец, то я спрятался и сказал: «Не поеду к ним, у них хлеб чёрный, как земля».

Летом дед повез меня на велосипеде. Когда проезжали че- рез Урывку, встретился на пруду старик, который вёз рыбу. Видимо у него на кукане, на веревочке, была большая рыба линь, и рядом маленький продёрнут под жабры. Мне же за- поминалась эта рыба так вот с маленькой сбоку, и считал, что такая и есть она, рыба эта, сдвоенная. Запомнилось ещё, как старший мой брат дрался камнями с Жгилевым Колькой, сво- им товарищем, а я моему брату подносил камушки. Моя мать прознала про драку, и поменяла на них драные рубахи, а мне так сошло – а было мне уже 3 года от роду.

С братом на печи сидим зимой, мать за конями управляется с отцом, мы до полки дотянулись и сняли книгу «Часослов». Всё на церковно-славянском языке, – брат уже пошёл в школу. Поля у книги огромные, а бумаги нет нигде, и брат начал рисовать – ле- сенка на небо, и мы лезем туда, пять пальцев растопырили, крепче держаться. Так и смотрю ныне на этих человечков, долезут ли?

Посты строго блюли: если от груди отсажен, уже молочного ни-ни, а про иное, как про мясо, и не слышали – грех. Евангелия не было, и не слышали про такую книгу.

Мама работала на ферме, доила коров – это уже в Потеряевке, мы окончательно переехали туда. Нами брошенный дом был здесь сожжён курящим пацаном. Дом отошёл к колхозу, но грамотный дядя Степан (класса два было у него) начал хлопо- тать; и тогда не отсылали бумаги обратно «разобраться на мес- те», а давали указания. Написал Калинину М.И., и дом вернули, стены одни – что успели отбить от огня.

Отец пас всю жизнь – 40 лет без одного года – то овец, то коров, а то и вместе. Самой яркой картиной, запомнившейся мне, было лето 1945 или 46 года. Жара, парит, и в логу – в балке, косили осоку, потом сразу же сгребать и в копны сносить надо. Отцу – 35 лет, маме – 33. Мама носила мешки по 70 и более килограм- мов свободно – и отца Бог силой не обидел, когда дрался, то два удара никогда не делал, хватало одного, тяжела была рука. И вот они, весёлые, носят сено, подгребают, а я на копну взберусь – уже 7 лет мне – и кувыркнусь. И столько радости, и кучевые облака, ни о какой смерти помину нет, мы всегда так и будем жить.

Осока, кусты, камыш – бальки, рядом омутки с рыбой. Как врезалось всё в память... Когда было трудно, тяжело, всегда хо-

10

телось в эти места прийти, всё пережить ещё раз, погрузиться в истому жаркого дня того, те облака, те взгорки узреть.

Дома всегда молились: за стол, из-за стола, знали молитвы: Отче наш, Богородицу, Достойно, Слава и другие. Утром, не помо- лившись, не выходили ни в школу, ни на дело, так же вечером. Твёрдая вера в загробную жизнь, в существование Бога, в возмез- дие, в будущее вечное мучение – в это верил, кажется, с первого дня своей жизни или ещё раньше. Дедушка и бабушка по отцу тоже были весьма религиозные. Отец жил совершенно мирской жизнью, любил выпить и слов не подбирал подходящих, особен- но подвыпивши, в чём меры никакой не ведал, но за стол и из-за стола не помолившись не допускал нас, и сам крестился и кла- нялся. Что за молитвы он читал, так и не смогли узнать. Гово- рил рассказы, что слышал от матери своей, про Ноев потоп, про Страшный Суд: «здесь мы в гостях, а там навсегда», – говари- вал. Как-то брат мой Аким, наслушавшись Марьи Ивановны в школе, что Бога нет, пришёл домой с подобным ультиматумом, и сел за стол не помолившись. Отец получил уведомление об этом от матери, и зажав головенку молодого «атеиста» меж ног, про- учил ремнём. На пользу пошло, уже из-за стола вышел верую- щий, а сейчас служит батюшкой и вера крепнет день ото дня.

Была Псалтирь в кожаном переплете, в деревянных корках. Когда я научился читать, то стал тайком брать эту книгу и учить псалмы, и с этой верой побеждать и собак, и людей – особенно на уроках. Учиться хотел очень сильно. И когда старший брат Са- муил учил уроки, я лез, он давал мне по лбу. Отец за ведро кар- тошки купил мне букварь, когда мне было 5 лет, я прошёл его весь, и уже читал газеты и писал.

В школу не пускали; у нас было в живых только десять дети- шек, надо было пелёнки стирать, водиться. Страсть как не лю- бил, когда новый ребёнок появлялся. Мне сказали, что берут их из проеденной крысами норки в углу пола. Я её заваливал, заби- вал, но дети всё равно появлялись, и приходилось водиться.

Когда наступило 1 сентября, меня опять не пустили в школу, а мне было уже 6 лет; я выходил в проулок за вениками, чтобы подмести дом. На кухне было в раме нижнее стёклышко, кото- рое выставлялось; и вот в это выставленное стеклышко я вылез и пошёл в школу, пока ребёнок спал. До школы не дошёл одного дома, не знал, где же школа, потому что школа была в другом конце деревни. Деревня вся была дворов на 120, в одну улицу, и школа была там, откуда начинали гнать коров на выпас через наш край. На следующий день снова ушёл в школу, и учитель-

11

ница дала мне почитать букварь, и пока она другого ученика что-то спрашивала, я уже несколько вперед листков прочитал. Учительница пошла к нам назавтра за мной домой, и уговорила родителей отдать меня в школу.

Учёба была приятной, лёгкой и интересной. Книг не было, бу- маги не было. В школу бежал до первого снегу часто босиком, ноги под себя подвернёшь и сидишь. Чернильница у меня была железная, я её ставил на угли в печь растаять чернила. Из крас- ной свеклы делали для учительницы чернила для отметок. Ро- дители (вернее, это всегда была сторона матери) не велели пить в школе, там мирские люди, и нам этого нельзя. Потому на пере- менах бежал домой, если уж очень хотел пить; и за всё время учёбы в школе ни разу не напился там воды. Любил очень мате- матику, – первый всегда сделав, сдавал, и можно было выйти во двор и уйти в лес или домой.

Когда утрами выгоняли коров, а роса была холодной, то мы ждали «лепёшек» от коров, и в тёплое становились ногами и ждали, когда же у другой коровы появится «лепёшка», и перебе- гали в неё: тепло. Брат старший был выдумщик, сам сделал рушалку, молоть пшеницу, а мне сшил из берёзовой коры лапти, выходные.

Есть было нечего, собирали старую мороженую на поле кар- тошку, из неё оладьи добрые получались. Лебеда, рыжик, а по весне и трава разная.

План, налог. Эти слова я знал задолго до школы. Трудодень – это что-то было неуловимое, на бумаге есть, а взять нечего, не ухватишь. Налоги собирала женщина-мытарь, Пана. Драла всё, что только можно и чего нельзя. У нас были гуси, и родились хорошо, по 11 – 13 гусят от гусихи к осени. Были пчёлы. Она приехала и всё под метёлку забрала, и это у инвалида отече- ственной войны, у калеки с десятью ребятишками на руках, и власть про это знала! Сколько потом ни ходили, но не вернуть. Потом она напилась зимой, упала в мороз с саней и отморозила и руки, и ноги. Слёзы сиротские отлились.

Отец обладал удивительной памятью. Он не просто рассказы- вал про старинную «ранешную» жизнь – это отделилось от на- стоящего в 1929 году, – он всегда говорил, когда и кто именно это сказал. На поле с отцом мы были целыми днями. Я видел ямки, заросшие, большие, канавы длинные-длинные. Отец пояс- нял, что это была поскотина, отделяла покос от выпасов, вот тут была заимка Редькина, тут Симаковых... И столько подробнос- тей, и столько было печали в этих рассказах, как жили, как еди-

12

нолично было хорошо, как жили одним домом, дружно, как мо- лились, гуляли, работали. Как потом беда пошла, как их разгра- били, всё забрали. И кто? Те, что рядом жили. Потом они сожра- ли награбленное, полезли в колхозное, их арестовали, да там и подохли. А я слушал это, сидя или лёжа на старом плащишке отца в степи, и далеко-далеко улетала мысль. Мы сидели, плыли облака, паслись коровы, а мы были на краю побуревшей ямы, бывшего погреба чьей-то избы. Теперь здесь степь, поля, пус- тырь. А тогда здесь жил хозяин.

Отец был контужен, три раза был под землёй, слышал плохо, но здесь он слышал из той дали всех, кто и что сказал, кто как повернулся. Отец обладал поистине феноменальной памятью. Он мог сказать, когда и у кого сколько было овец. Каждую овцу он знал, когда она объягнится, чья корова, гусь ли; до самой ма- лости, через 40 лет припоминал разговоры, жесты.

Он разговаривал не со мной, а просто рассказывал, что так свой- ственно глухим, когда человека мало или вовсе не интересует, слушают ли его. В рассказах его, правдивейших, с такими малей- шими деталями той «ранешной» жизни, я видел всех, я любил тех людей. Вставали бывшие здесь. Они ходили, управлялись за скотиной, сеяли, жали, создавали пруд, разводили рыбу, ехали с зерном в город, покупали лобогрейки, жнейки, выгоняли в ноч- ное коней. Какие это были честные, добрые труженики, сколько было доброты в тех людях! Я любил их, я плакал их горем, я стонал их болью. Отец не видел меня, он был с ними. Он созда- вал мой характер.

Дома говорили, что нельзя вступать в пионеры – за галстук сатана потянет в ад, и, если плясал, будешь плясать вечно на огненных гвоздях – это учение матери. В то время этого было достаточно, чтобы верить, что есть Бог, есть справедливость, веч- ность. Что смерти нет, а есть только переход, и это страшило. Нельзя в комсомол, потому что подпишешь дьяволу душу, и чер- ти будут жечь в смоле, в котле кипеть будешь. Про коммунистов нельзя было говорить даже шёпотом – заберут, сгноят.

В рассказах отца не было ни на йоту фальши. Он говорил, как они приехали из Расеи, как бедствовали, как присоединились к кержакам, чтобы нарезали в пай земли, как справляли праздни- ки, в Пасху всю неделю не работали. Какое же всё там было хорошее! Люди жили в достатке, были дома, их совсем немного в деревне, я видел их, они мне нравились, тёсовые крыши, и я раз- вел бы много голубей. Любили нищих, держали пчёл; свои мель- ницы... И вдруг пришли люди: Кочкины, Кондины, Шаврины,

13

Пятышевы – хватали, грабили, разоряли. За что?

А отец всё говорил и говорил, он проходил свою жизнь, он словами гладил своих коней, которых они уже успели завести, свои прясла, стойла. Всем руководил после смерти их отца наш дядя, старший брат отца, Степан. Задачу поставил – всем поста- вить дом, свой инвентарь... уже было почти всё. Особые сорта пшеницы, «белотурки», они лелеяли её в рассказах... Отец до- бавлял: и штанов добрых ни разу не поносил, Степан всё гово- рил: ещё немного, вот клевитон заведем (просеивать пшеницу), вот ещё надо лошадь справить...

Всё отняли. Для чего надрывались, зарю с зарей смыкали, жили и спали в поле. Боронишь, жилы вытягиваешь, или пашешь, себе, да людям ещё надо, чтобы какой рубль накопить... Какие уро- ки... В этих рассказах я сгорал от пламенного желания мести. Вот вырасту, и всем им отомщу за всех.

Боже мой, как хотелось скорее вырасти. Да разве вырастешь с этой еды. Мама была дояркой и давала молока. Хотел или не хотел, а выпивал по литре и отмечался на косяке двери. Скоро. И что бы ни слышал, я уже смотрел через то, что слышал от отца, когда он вёл меня по ранешной жизни, а я детскими слезинками заливался сзади него, а он не видел этого. Он переходил в меня. Я придумывал виды казни этим извергам рода человеческо- го. Но надо быть сильным, надо быть ловким, неуловимым. Ло- вил сусликов, потом купил велосипед. Суслик, поймать его, обо- драть, шкурку высушить, сдать – 3 копейки, а если и повезёт, то по теперешним ценам 4-5 коп., а первый сорт – 6 коп. Да за 8 штук трудодень, но этого не дадут, обманут, урежут. Добыто ру- жьё, заряды. Прячась, стреляю, прямо с велосипеда на полном ходу снимаю одной рукой любого воробья, коршуна. Трачу день- ги на ножи и, пася коров, целыми днями мечу ножи. Плавать надо, и, главное, хорошо нырять – целые часы провожу в воде. По деревьям лазить, дома турник, канат, шест, городки. Замучил всех, рано утром на зарядку, готовлю свою команду, мстителей перестройки. Главное, когда кого убью, к нему не подходить и никогда не оставлять следа. А кого наказать – это на кого боль- ше всего будет от народа жалоб, потом выследить и убрать, объя- вить террор. Потом уже, в техникуме записался в секцию стрель- бы – 99-100 из ста выбивал. Бокс – успехи были очевидны, но для чего? Сам себя обрёк на смерть; спать ложился, и под голо- вой нож, топорик, ружьё рядом всегда. Собака. Живым не дам-

ся... Прости, Господи, прости.

Окончил 10 классов. Учиться не хотел дальше, лучше буду

14

дома лошадей пасти. Но отец настоял, мне пришлось выехать в Барнаул. Сдал экзамены в сельскохозяйственный институт, на механизацию бы окончить. Но, живя на квартире, пошёл за во- дой к колонке и услышал, как две женщины разговаривали о детях своих. И одна говорит, что надо в техникум строительный поступать, потому что меньше учиться и всегда будет работа. Пошёл, забрал документы из сельхоза и без экзаменов, по полу- ченным в институте отметкам приняли в техникум, на специ- альность техник-строитель промышленного и гражданского стро- ительства. Закончил за 2,5 года, и был направлен на работу в органы МВД, как с безупречной характеристикой, сын трудового народа. Вольнонаёмный прораб, в лагере близ г. Иркутска – Плишкино, мужской и женский лагеря. В школе не было ино- странного языка. Самостоятельно решил заняться немецким языком, за 6 месяцев вышел на разговорный и брал уроки разго- вора у одной немки из ГДР – она там вышла за офицера русско- го и здесь проторговалась, сидела в лагере. Потом сразу же взялся за английский. Поступлю в институт международных отноше- ний и уеду за границу.

Когда учился в техникуме, то на преддипломную практику отправили в тайгу, в горы. Волнами шла всю жизнь тяга к ду- ховному, к молитве. Здесь почувствовал, что месть не даст жела- емого, стало жалко всех, и пострадавших, и гонителей... Вставал рано и уходил в горы, становился на разлапник елей и молился Тому, Кто эти звёзды и деревья, горы и реки сотворил. О Христе не слышал, хотя имя Иисуса повторял с детства. Скверным сло- вом не опоганил свой рот, и о чём мама сказала, что нельзя это и это, грех, то и старался не делать, а о чём не знал, то купался в грехе. Были далеки женщины, мат, курево, воровство, ложь. Спа- си, Христос, маму за её это наставление.

Армия. Везде наблюдал за жизнью, искал ответы. В это время начал уже совсем близко подбираться к Евангелию. Появились книги Осипова А.А., отступника. Покупал их, когда был в Ар- мии, наглядно там показано состязание верующих с неверую- щими, и я видел, что те предложения, с какими-то цифрами (гла- вы, стихи Библии) Осиповым не опровергаются, что он не может победить силу в этих словах. Откуда он брал эти предложения, что цитировал, брал в кавычки?

Показали нам фильм по роману «Отверженные» Виктора Гюго. Главную роль, Жана Вальжана, исполняет Жан Габен. Посмотрели солдатики и, позёвывая, пошли спать – нет ничего интересного. Меня же буквально вобрал в себя этот образ – как

15

же раньше я этого не знал! Пошёл, ещё раз и ещё раз на этот фильм, потом ещё в городе сходил, достал книгу, прочёл несколько раз. Нет, ошибки нет, я всё так и понял, как хотел автор сказать. Вот она, цель жизни, так и сказано: «Спасти не жизнь свою, но душу». Особенно говорится об этом в главе 13, выписываю всё. В книге говорится про католического епископа монсеньора Бье- веню. Он так помечал читанное в книгах, что делая выписки, находил суть; и Виктор Гюго говорит: думаю, что это было из Евангелия. Задело за живое: что же это за книга такая? В это время заканчивал учить французский язык, начал уже читать газеты. Всё бросил, только бы помолиться. Начал прямо гово- рить, что живём неправильно. Пост исполнял, и когда было что мясное, то менял на компот.

Отправили в психиатрию, в хабаровский военный госпиталь, там выкручивали руки; вот и поныне ещё не нахожу места, сию вот минуту всё ломит, и каждую ночь места не нахожу; крутили офицеры из политотдела или ещё из каких органов были там, в форме все. К Богу молился усердно, был уже вовсе рядом. А домашним нашим на Алтае уже сказали, что по радио слышали передачу о вреде религии, и что вот, передали о Лапкине Игна- тии, что он в армии от веры сошёл с ума. Гриша Якименко сам это слышал.

Дали двух солдат, сопроводили до Барнаула, сдали тут в пси- хушку, начали «галифе навешивать» – вгонять по пол-литра или больше в ноги через подвешенные сосуды, раздуваться кожа на- чала на ногах. Приходил врач со шприцом в руках и начина- лась беседа: «Ещё ли веришь? Мы тебе так сделаем, что ты поза- будешь про своего Бога и про заграницу. А скажем, что ты с ума сошёл от твоей веры». Вот тут меня уже по-настоящему трево- жило, что будет поношение на веру Христову.

Молился усердно и слал записки, чтобы меня наши обнару- жили. Только тринадцатая записка дошла, приехала мама с тя- тей и Аким. Меня уже решили отдать, но напоследок ещё раз сделали несколько уколов «горячих», а родителям сказали: вы его всё равно скоро привезете, не позже, чем через год. Видимо, была у них такая надежда.

Работать пошёл в колхозе на подвозке силоса и сена. Горело всё время внутри. Работал зиму на полях, и внутри полыхал огонь; дома мне молоко держали на улице. Принесу, раздолблю и жадно пью со льдом молоко, и хотя бы закашлял один раз. Если бы пить стал что – водку или вино, сгорел бы сразу, так думаю. Эти волшебники в белых халатах могут всё...

16

Дома стали трепать дяди в форме и без формы, приезжать: с кем я говорил, что сказал. Да и к хорошему всё получилось, это меня вытолкнуло из дому.

Поехал через Москву. Там жил мой неверующий брат. Он меня не узнал, я был уже с бородой. Он увидел и заматерился с испуга. Куда же ехать дальше?

По карте поводил пальцем. Решил ехать в Лиепаю, в Латвию. Паспорта нет, военный билет не получен. И сколько там было мытарств! Приехал, в наличии было всего 6 рублей... Месяца за полтора научился латышскому языку, стал разговаривать, слу-

шать радио, читать их книги.

Господь вёл Своими путями. Уже совсем близко. Работал бе- тонщиком. Город пограничный, прописки нет, а я тут беспаспор- тный. И вдруг полковник милиции, начальник отдела, спраши- вает: «Ты что с бородой, веришь в Бога?» – «Да, верю и испове- дую». Он вдруг берет трубку и звонит в отдел кадров, где я был, и где меня строгая женщина твёрдо заверила, что здесь не пропи- шут, и вдруг он ей звонит: «Принимай, мы ему разрешили». И правда, мне потом дали и паспорт, и военный билет.

На корабль не взяли, стояла «статья» в военном билете, вот главная препона. Когда в психушке я сказал, что готовлюсь в институт международных отношений, к выезду за границу, то они мне сказали: «Забудь, этого не будет, мы тебе так сделаем, что ты никуда не поступишь и не уедешь». Как же это они могут так сделать? Да, я уеду, и они век знать меня не будут... А вон оно как вышло. Никуда не уедешь от своих документов, а в военном би- лете все прямо сказано, да ещё и расшифровка: вялотекущая шизофрения. Потом, после многократных стационарных обследо- ваний подтвердят, что и не было ничего, и нет, и будут смеяться психиатры над теми, кто мне там, в Хабаровске, эту липу дал. Но и это не без воли Божьей. Иначе уже давно бы где голову свою сложил, и может быть и за границей. Слава Богу за всё!

Вздумал поступить в мореходку, на штурмана. Конкурс – 14 человек на одно место. Из четырёх предметов набрал 19 баллов. По математике прознали, что я могу маленько, и стали записки слать абитуриенты, и мне пришлось все четыре варианта решить для всего состава поступающих, а у себя одну запятую просмот- рел. Рады они ущипнуть русского лиходея и..., но приняли. Начальник экзамена латыш видел, что я делаю и передаю дру- гим и молчит, отвернётся – это же его братьям помогаю, латы- шам. Может и это ещё помогло.

Прошёл все комиссии строгие, здоровье требуется отменное.

17

Но в армию забирали меня во флот и потому знаю, что там нужны не хиляки. Но надо им в руки дать военный билет – а это конец хождения, – там «статья». И вдруг сработало, обо- шлось без военного билета, кто-то где-то просмотрел. ГОДЕН!!! Перехожу на заочное. Еду в Вентспилс, запутать след, посту- пить на корабль. Снова комиссия? Возвращаюсь в Лиепайское училище, снимаю копии и по ним принимают. Работаю матро- сом I класса. Добиваюсь разрешения поступать в Высшее Мака- ровское училище в Ленинграде. Но сначала надо окончить это, в Лиепая. Делаю запрос, прошу позволить сдать все курсы трехго- дичные за одни год, по выбору комиссии сдавать все предметы на немецком, английском иди французском языках. Предел гор- дости.

Бог же ведёт Своими путями, уже стою у двери своего обраще- ния. По иному нельзя.

Город Вентспилс. Осень 1962 года. Однажды сошёл на берег – и в библиотеку надо пойти, и в кино. А когда-то видел я фильм

«Тучи над Борском», как пятидесятники приносят в жертву де- вушку, распинают её на кресте. Пустой, зловредный фильм, но и это в строку души было вложено. Интересно узнать, что это за люди.

Помогая одной женщине нести её сумки, спросил, есть ли здесь баптисты. Она подвела к собранию. Вошёл в латышское, потом попал в русское. Мало что понял, шагнул через скамейки, к вы- ходу. В это время молились они, стоя на коленях; через кого-то перешагнул, через их ноги. За мной вышел мужчина. Еремеев Михаил Александрович, шофёр. Он пригласил к себе, дал адрес. Первая встреча. Первый раз держу в руках Новый Завет. От- крыл Евангелие от Матфея. «Авраам родил Исаака, Исаак ро- дил...» Как так, муж – и родил?.. Читаю дальше... «Рождество Иисуса Христа было так...». Достал бумагу, скорее начал выпи- сывать, как и делал всегда, выписывая самые малые мысли о Боге. Так я заполнял целые тетради из атеистических книг Ярос- лавского, Степанова-Скворцова, Осипова, Черткова. Уже тогда привлекали какой-то неизъяснимой силой и ясностью слова, ко- торые они опровергали. Я чувствовал, что в словах Библии есть какая-то удивительная сила, и что все доводы, и язвительность Вольтера, Дидро, Руссо, Марка Твена, Кассиля, что эти их скреже- тания ничего им не дают. Слова, которые были выставлены на позор, слова Библии были для меня друзьями, я соединялся с ними, списывал их. Откуда же они, и что значат эти цифры? Когда начал в тетрадь выписывать первую главу Евангелия от Матфея, то через пять-шесть стихов уже понял, что тут не выпи-

18

шешь, что тут всё божественное. Когда хозяева вошли в комнату из кухни, где они были, оставив меня наедине с Книгой, я уже шёл за Нагорную проповедь. Мне казалось, что я нашёл давно и так жадно ожидаемого Друга, что Он и есть Тот, Кто даст мне ответы на все вопросы. Это оно... Это то самое, что я искал по библиотекам, по книжным рынкам, по читальным залам.

* В 1948 г. под давлением государственных властей пятидесятники «хри- стиане веры Евангельской» были вынуждены присоединиться к создан- ному в 1944 г. Союзу Евангельский христиан-баптистов и влиться в бап- тистские общины; лишь значительно позднее та часть пятидесятников, ко- торая не признала объединения, получила возможность легализовать свои независимые общины. Глоссолалия (молитва или пророчество на «иных языках») – отличительная черта пятидесятников.

19

нельзя, нужно или уж во всё верить, или не верить.

Подумал я... и надо бы верить, да как же быть-то, если не учить язык? А знание языков, это мне известно, хотя и знаю я их ещё очень плохо, но знаю, что труд большой. Не вмещается.

И вот как у Господа всё размерено. Он знает, кому какой стих, где у кого больное место, кого навстречу послать. Потом, спустя много лет, вспоминал этот сентябрьский день 27-го чила в 1962 году: как будто десятизначный номер на облигации сошёлся всеми цифрами.

Предложили мне помолиться, и я согласился: вы себе, а я себе. Кто как может. Встали брат и сестра на колени, начали своими словами к Богу взывать, а я так, как из детства научен, начал творить «Богородицу», «Достойно есть...» и Иисусову молитву, и кланяюсь земными поклонами. Видимо, они заслышали движе- ние воздуха, и это моих хозяев смутило, (это уж потом они мне сказали) что они помнят, что при ветре бурном в день Пятиде- сятницы сошли языки. Открыли глаза, ибо молятся они с зак- рытыми очами, видят, что я усердно сгибаю плоть, зело тружда- юсь. И подумали: значит, будет наш, пусть пока по-своему мо- лится, это уже не плохо.

Потом они сказали: Бог хочет, чтобы человек Ему открывал свои желания. Молитвы – это хорошо, но у нас же есть свои просьбы, и мы их можем прямо так и сказать, Бог не осудит, и даже похвалит... Молись, брат!

Как молиться? Молитвой заученной не надо, а свои слова... Это только сказать, мне уже 23-й год идет, и ещё одного слова своего на молитве не сказал. Так чего же мне надо, о чём же мне помолиться, вот так сразу? Подумал: веры у меня нет, вот и во вторую главу Деяний Апостолов не поверил, и ещё будут такие места... Будет Суд Божий, мне там гореть. Если бы ещё об этом попросить Бога! Вера же в загробную жизнь у меня была такая. Есть рай – это тем, кто на иконах, нам туда заказано. Знал себя, хуже всякого пса, столько грехов насобирал, и выпивал, и всякой нечистоты насобирал, что сам себя ненавижу. Думки о смерти были всё чаще и отчётливей, особенно в армии. Когда у нас матрос По- здняков взял карабин и офицера убил, и ещё несколько человек, а у других один из автомата весь караул – 13 человек на тот свет отправил. А ещё у нас было собрание, контрадмирал выступал, ожидали войну с Америкой из-за Кубы, что туда ракеты завезли. Умру, а что дальше? Ад, огонь. Из детства слышал такую фразу, что Бог говорит людям вроде бы так: ТЕРПЛЮ ДО КОНЦА, А

БУДУ МУЧИТЬ БЕЗ КОНЦА.

20

Как понять – без конца? Это значит, будет начало, и никогда- никогда, ни на один шаг к концу не приблизится. Все годы я размыш- лял об этой страшной истине, что конца моим мучениям не будет, никогда, вовеки, день и ночь. Боже мой! Для чего я родился. И себя уничтожить нельзя, самоубийцы погибнут, дьявол сразу же душу в огонь унесёт. Лучше бы мне не родиться. Я родился для огня нега- симого, конца же ему не будет никогда-никогда.

Иногда вот так везём солому на тракторных санях, я лежу, звезда надо мной высоко, и шума трактора не слышно, и скрип саней, и тьма вверху меж звёздами. И подумаю: вот я живой, но я умру и буду гореть и никогда даже на шажочек не придви- нешься к концу. Если бы всю вселенную, все звёзды галактики разложить на песчинки, на молекулы, то счёт этому есть: пере- брал бы по единой, но тут никогда... Хотелось схватиться за голову и бежать по степи, спотыкаться и падать, и кричать: увы мне, увы мне, мать, зачем ты меня на свет пустила, на какое горе я живу. Мне уготована погибель, и нет мне выхода, нет покоя.

Много плакал об этом, особенно когда был в бане, и жар ощущал, то душа изнывала смертельно, от страха неминуемой расплаты за всё. Как бы хорошо было никогда не родиться. Когда потом стал читать Библию, то у Иова и у Иеремии нашёл этот стон, и в «Жи- тиях». Тогда же я ничего этого не читал, просто душа моя чув- ствовала. Знала свою участь безнадежности, отчаяния.

Так для чего же тогда и молился? Просто мне было хорошо, когда помолишься, на душе было легко. И легче, и не страшно ночью идти, и среди дурных людей легче быть.

Когда теперь слышу, как неверующим говорят: ты прийди в церковь, поставь свечку, ты причастись... а ничего ему не ска- жут о Христе, о Его заместительной Жертве – вижу тут сплош- ной обман. Я грешник, но душа моя была начеку, она бодрство- вала, она ждала Жениха, Избавителя, Искупителя.

Вот об этом мне хотелось помолиться. Мне уже рассказали, что возмездие за грех – смерть (Рим. 6:23), что Бог за так грехи не прощает, но обязательно должен быть наказан человек, чтобы Божья справедливость была удовлетворена. Да, это так – вздох- нула моя душа, я знаю давно, что есть ад, это моё место, и никто не пойдет туда за меня, я грешен и нет мне выхода, пусть хотя и внутри меня разорвались все атомные бомбы, но и тогда Бог со- берет всё, и буду я гореть, буду мучиться...

И вдруг мне говорят, что за мои, именно вот за мои все гнусно- сти, за безобразия моей гнойной жизни, за все безумства и вину перед всеми: и в семье, и перед небом, за всё это уже страдал

21

Христос, Рождённый Девой Марией, Которой я молюсь.

Когда же я до этого посещал храм, то всегда брал две свечи больших, одну Марии, как Матери, Она главнее, а вторую Христу. Его было просто жалко, слышал, что Его жиды проклятые рас- пяли, и потому «бей жидов, спасай Россию». Так я понимал. Евреи виноваты, а я за Христа могу и повоевать. А то, что Он еврей, и что Богородица еврейка, и что Он за меня висит на кре- сте, и это я Его распял, и ежедневно казню своими грехами, без- закониями – это даже и в голову не могло прийти. Вот почему, читая слово Божие, я его читал для себя, и всегда в нём находил обвинения против священников, скрывших такую благую весть от людей, как было и со мной до моего обращения.

Попрошу и об этом Христа, Отца Небесного ещё попрошу, и Духа Святого, чтобы меня тоже приняли, если уж за всех Он умер. Эти места мне показали в первый вечер. Полыхнуло сна- ружи, охватило всю внутренность – неужели есть ещё надежда, неужели ещё можно избежать наказания в вечном огне? И если я этот момент пропущу, то другого может не быть – корабль наш уйдёт в море. Я встал на колени.

Вот пишу, и слёз не могу сдержать, это моя первая любовь, такая огромная, такая сильная, такой дар, такой великий. С Богом я заговорил вдруг просто, как будто пришёл к Другу, Которого дав- но, и сегодня, и всегда обижал, а Он ждал меня, и Он зовёт меня.

Я стал говорить Богу моему, Отцу моему, Другу моему: «Про- сти меня, я страшно устал. Прости, я не оправдываюсь, я виноват во всём! Я помню, сколько раз Ты меня звал, Ты ждал меня, Ты не поразил меня. Для чего? Вот я весь, Ты видишь, нет чистого места: гордость, тщеславие, ехидство, смехотворство, злость... мне не перечислить все преступления мои. Если можно, то прими меня, прости меня. Я читал в Евангелии, что Ты и за меня умер, Христос, и Мать Твоя Мария видела, что мне жалко было Тебя видеть на кресте. Прости, прости меня. У меня нет веры такой, чтобы всему верить, что я читаю в Библии, дай мне эту веру, а всякое сомнение – оно дурно, оно погубит меня, помоги мне; про- шу веры большой, полной, чтобы я ни в чём не мог сомневаться, что Ты мне будешь говорить через Слово Твоё... Я устал, я хочу и умереть, но и это не дано, и это не избавит от мучения. Мне сказали, я читал это, что Кровь Твоя омывает всякий грех. Омой и меня, если по-другому нельзя простить. Пощади! А я буду сла- вить Тебя всегда, Слава Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Когда я просил веры, то может быть это и не так точно будет

22

сегодня описано, но мне почудилось, что внутри меня и даже по комнате раздалось: «верю-верю-верю». И такое лёгкое состояние было, будто с меня огромную ношу сняли, показалось, что даже вперёд качнулся. Может, и не так, а всё было светлым, радостным. Я встал... и мне стало удивительно, что будто это я, и уже не я.

Верю всему, что есть в Библии, которую я ещё и не прочитал. Эта вера во мне росла, и сохранена до сего дня.

Еремеевы подарили мне Евангелие, сначала только от Матфея. Потом Марка и Иоанна. Когда вечером я возвратился на лоц- манском катерке к кораблю, (а мы стояли на рейде) то уже в тот же вечер стало известно всему каравану кораблей, что я уверовал, как они выразились, «сошёл с ума». Отношение ко мне не изме- нилось ни у кого, но на характеристики, которые были до этого, сильно повлияло. Несколько дней назад было написано, что я член судового комитета, и пользуюсь большим авторитетом, при- нимаю участие в общественной жизни. Тут же сразу написали в другой характеристике, которую я храню до сих пор: авторите- том не пользуюсь, участия ни в чём не принимаю, верю в Бога... Уйти с корабля мне не хотелось, любил море, и братья мне сказали, чтобы ждал, когда Бог позовёт, когда будет к тому яв- ный внутренний голос, тогда не противься, а пока ещё поплавай. С первых дней услышал по радио передачи; и более всего мне понравился Ярл Пейсти* – огонь, ревность, сила убежденности, – всё мне подходило. Находясь на корабле, знал почти до одного

часа, когда за меня молились.

Началось свидетельство с первого же дня. Все знали, что я мо- люсь, читаю Евангелие; начались беседы с начальством. Сказа- ли: «или брось эту дурь, блажь, или придется уйти из училища». Я забрал документы, они подумали, что я перехожу в Одесское училище. Потом сошёл на берег, пошёл на стройку.

Когда уже пришлось сходить на берег, пошёл по кораблю и прощался со всеми. Когда же ещё работал, то на меня набрасы- вался драться боцман, а я уже знал, что сдачи не надо давать, пусть всё при мне останется, богаче будешь. Там была боцманс- кая каморка, где канаты и всякий такелаж хранился, он зазвал меня туда. Гляжу на него, а у него слёзы. «Прости меня, – гово- рит, – ты знаешь, за что я тебя так гнал? У меня была бабка – тётя моя, она меня хранила вместо матери. Отец был проводник, и когда он возвращался, то эта богомольная тетя жаловалась на меня, и он сёк меня тонким ремнём от портупеи офицерской. Я

* Ярл Николаевич Пейсти – известный шведский радиопроповедник, ежедневно выступающий с проповедями на русском языке.

23

с тех пор дал себе слово, что буду мстить верующим. Мы тебя собирались убить, спихнуть в море, когда ты занимался в баг- герской рубке (на корме корабля), но туда подошла жена капи- тана, у неё белье там было развешено, и всё у нас сорвалось. Ты прости меня и молись обо мне...».

Если бы корабль закачало при полном штиле, меньше бы удивился, ведь с таким свирепым лицом был этот одессит, и вот как может дело повернуться...

То ли капитан так сказал, то ли уж друзья уговорили, но лоц- манский катерок дал полный круг со мной вокруг судна, и ко- рабль дал три длинных гудка. Печаль по волнам пошла.

У Бога тоже надо просить, да меру знать. Как-то тут у нас была засуха сильная, и вот люди стали просить, чтобы в церкви о дожде молебен был. Помолились с вечера, да и надо бы ждать, так нет, утром ещё молебен, да на поздней ещё один. Разошлись... И вот тучка, и такой гром пошёл к молящимся, такой потоп, поезда останавливает, машины шли как по реке плыли, на вокзале весь низ водой затопило, линии подмывало. Молись, да проси и веры. Так и со мной было, когда я попросил любви, веры к Слову Божию. Что сделалось со мной с той молитвы. Столь обильно открылась жажда к Библии, что когда я приходил с работы, то и ответить не мог, обедал ли. Дни за днями идут, а жажда во мне всё та же, часов до пяти, до десяти в день проводил за Словом Божиим. Приедут к дяде Мише братья издали, беседы интерес- ные, а я забьюсь куда-нибудь и сижу, читаю Библию, не могу насладиться. Он мне выговор: братья из такой дали приехали, ты хоть поговори, побудь с ними немного, они хотят слушать тебя. Нет, даже и на глаза бы не выходил, что зря время терять

на какие-то беседы, когда могу читать Библию.

Месяца через три меня уже поставили проповедовать в собра- нии. А крест ношу, тайно рукой крещусь. Они же ведут речь о том, чтобы мне крещение у них принять. Нет, не могу, я уже крещён.

Весной собираюсь ехать в Сибирь. И чуть ли не накануне зо- вут меня в гости, какой-то брат приехал, и ради него эта встреча. Пришли, разделись, народу много, а того брата нет... Что-то шеп- чутся братья. Потом вызвали меня и сказали слово, что была тут приготовлена Библия тому брату, но раз его нет, то решили мне её подарить. А у меня уже был и Новый Завет, я его уже много раз перечитал, будто бы первый раз вижу, хотя уже боль- шую часть наизусть знаю, несколько раз переписал. Дали мне Библию и наказ, чтобы 120-й псалом был путеводной звездой. Напали на меня слёзы, надо Библию взять, да и ответное слово

24

сказать, а я ушёл в коридорчик, уткнулся в пальтишко и пропла- кал весь вечер. Отчего? Да и сам не могу сказать, а вот напали слёзы, как-то радостно, что у меня будет своя Библия, что могу в любое время и в дороге её читать, могу и своим дома показать. Потом той хозяйке, Марии Хохловой подарю новую большую Библию, но уже то, что я получил через тот вечер, ничем не воз- местишь. Дар слёз.

Шли обратно, тренькали льдинки под утро, уже была весна, я уезжал. Когда я приходил с работы, то под лестницей, где был умывальник, там склонялся на молитву, и так этот запах даже остался в памяти и поныне, что-то щемящее, родное и близкое.

Потом обратился брат Иоаким, теперь он священник. Другой брат, Павел – был он комсомолец, в КГБ работал прапорщиком, у дверей стоял – теперь служит людям и церковь не забывает. Обратились три сестры, пришла мать, перед смертью и отец по- каялся, как Бог примет? Появилось много друзей, вновь обращён- ные, кто-то уходил, кто-то приходил, у каждого свой путь.

С первого же дня читал Новый Завет не как книгу, а как Слово Божие, что вот это Слово ко мне, а вот это к тому, хотя оно и ко мне. И так стал писать на бумаге всем, кого знал, и отсеялись друзья вчерашние, пришли неизвестные.

Побывал уже и в семинариях после того, и в академиях, в монастырях, во многих храмах, познакомился с архиереями – вез- де одна беда – нет живого слова, такого слова, от которого душа вопиет к Богу живому. Почему так мало Библий, Евангелий?

Много разных сект было в Вентспилсе, и с первого дня почти за меня начали бороться, каждому хотелось, чтобы со снопом идти. На меня серпом замахивались*, но я стоял твёрдо, что вере своей не изменять: «я – православный». Хотя никакого Право- славия не знал. И своим уже всем преподал живое слово. Я знал, что нет такой проповеди в храмах, как по радио, а всё же и у сектантов не всё в порядке. Так где же истина?

Как найти истину, чтобы вместо пастыря не пойти за волком? Где всё же лучше спасаться, где надёжнее? Тысячи сект... Оста- новился на Мф. 28:20 «И се, Я с вами во все дни до скончания века». Христос сказал, значит это так и есть, неоспоримо, что Он во все дни будет с теми, кто верен Ему, то есть с Церковью. Но ведь все себя нарицают Церковью. Где же Он?

Посмотрел на стол, на клеенку с клеточками и подумал, что каждая клеточка – это секта. Если во все дни, то и в наши, и где-

*Распространенный мотив сектантских проповедей, особенно в Праздник. Сноп, которого Господь ждет от каждого верующего, обращение души новой.

25

то в одной из этих клеточек – истина, но где? Не обещал же Он тогда, что будет со всеми, кто придёт во Имя Его?

Решил так. Буду идти на сокращенна поиска. Оказывается, что уже более 6 тысяч сект существует на земле, а в 1923 году было 300, а в 1913 – 130, и так всё уменьшается количестве толков, течений, наименований. Вот год 303 от Рождества Хрис- това: этих сект и в помине нет. Какие же были тогда? Если и были какие – то они отмерли, о них и речь вести не надо: если бы с ними был Христос, то они тоже были бы до скончания века. И вижу, как из мрака веков встает одна чудная, непобедимая, не связанная государственностью, гонимая, окровавленная, черна, но красива, багряна, но прекрасна. Вот она, одна, единственная, не- подражаемая. Где остальные? Они сошли с арены боёв.

Дошли до исходного пункта. И здесь стал главный стих. Иер. 6:16: «Так говорит Господь: остановитесь на путях ваших и рассмотрите, и расспросите о путях древних, где путь доб- рый, и идите по нему, и найдете покой душам вашим. Но они сказали: не пойдём». Чтобы не случилось то, что оказано в пос- ледней части стиха этого, решил остановиться, рассмотреть, рас- спросить... Как же веровали тогда, как понимали Слово Божие, как толковали?

Так как к дяде Мише и приезжали и приходили разные люди, из разных сект, то уже с первых часов слышал и толкования столь не похожие друг на друга, что и не знал, куда прислонить- ся. Что было бы, если бы пресвитер баптистов из г. Пензы Пётр Михайлович Ульянкин на дал мне православный миссионерс- кий журнал «Ревнитель»?! В нём было около 1400 страниц – годовая подшивка. Я его законспектировал не менее 5 раз, за- помнил в любом направлении и по всем вопросам.

До этого баптисты говорили: к нам пришёл пророк Илия, – это про меня. А когда начал сражаться, и победа была не на их стороне, то сразу же: это гнилое бревно. Благо им, что гнилое бревно, а если бы не ошиблись в первый раз, то посёк бы им головы пророк Илия, яко тем жрецам у потока Кедронского.

Но та моя подготовка времён юности – мстить, спасать – была уже выправлена Богом, мои ножи уже превратились в меч Бо- жий, нержавеющий.

Что и как говорил 3латоуст? – это меня очень заинтересовало: если это был самый плодовитый и знаменитейший отец Церкви, то как бы к его трудам добраться, да посмотреть бы, что он гово- рил о десяти девах? А то может быть кто и Откровение Иоанна Богослова толковал?

26

Попало в руки доброе сокровище – блаженного Феофилакта, архиепископа Болгарского, Толкование в двух книгах – на весь Новый Завет. И Архиепископа Андрея Кесарии Кападокийской толкование на Апокалипсис – всё это законспектировал. Потом – Правила соборов, «Кормчая», всё записал, всё до себя перенять бы. Как бы так сделать, чтобы эти книги можно бы иметь и не тем только, кто их по сундукам прячет, но и у всех бы были они? Печатать не могу, писать – так напишу, что и сам не разберу, да и сколько перепишешь? Пробовал и от руки, и несколько томов уже законспектировал полностью, но кратко. А если кому дать

почитать, то он и вовсе понять ничего на может.

Стали мы тут заниматься, набралась группа из ревностных христиан – три раза в неделю часа по три-четыре, за встречу про- ходили Новый Завет и противосектантскую литературу. Пишем, торопимся. Может быть, в Москве бы это назвали «семинаром», а тут мы просто учились. Пришли несколько раз из баптистов два регента и хористка, их там сразу всех отлучили, ибо перед этим уже несколько человек перешли в православие. Испробовали ору- жие – бьёт безотказно и пленяет в послушание Христу.

Дело поддаётся медленно, и за каждым вопросом идут ко мне; а то, что расскажешь: если не запишешь, то забудут. Как бы сделать так, чтобы и у тех было, кто и не здесь живет?

С бабушками приходится просто сидеть и читать им, сами они неграмотные, и книг нет, да и что прочтут, то неправильно у них в буквы складывается, и читают совсем не те слова. Сколько слепых. Везде нужно сидеть, или кого-то посылать, если есть книга, чтобы с ней ознакомить; да и дадут если книгу, держи крепко, она одна, может быть и на всю епархию или не одна на республику. Как бы эти проблемы все разрешить?

Раньше было много храмов, слушали всё же, если был ревност- ный батюшка, а если уж поп молчаливый, то и овцы безгласны. Не раздвоишься, не будешь же ездить каждый день в маленькие города, в деревни, чтобы им это рассказать. Да и сам-то разве всё запомнишь, разве всё можешь вспомнить. А книга побыла и ушла, её не знаешь, где искать.

И вдруг как озарение – начитать на плёнку и размножить, и будет так, что в любом захолустье можно будет любую книгу и Библию слушать, и беседы, которые у нас бывают, в разных горо- дах будут слушать также. Но как это сделать?

Первые попытки были давно, где-то в 1970 году, но в наличии были слабые магнитофоны, маленькие кассеты, скорость только 9 см/сек, и всего две дорожки, а ленты – 150 метров. Минуты

27

всего звучит. Посчитали – ужас взял, больше тысячи таких плё- нок надо только на Златоуста. Но вот увидел у одного брата

«Комету», скорость 4,7 см/сек и 4 дорожки; проблемы почти нет, одна плёнка на 375 метров, цена 6 руб. – вмещает 8 час. 20 мин. Годится. Нет чистоты записи. Нашёлся добрый человек – Речкунов Алёша, показал, как держать микрофон.

Начали уже и начитывать. Трудно поддаётся. Первый капи- тальный труд был: «Творения святого отца нашего Иоанна Зла- тоуста». Вошёл на 62 кассеты вышеуказанной плёнки. Перепи- сывать как? С одного на один, на той же скорости, по одной до- рожке. Сколько начитывать, столько и переписывать – один эк- земпляр получится, через год – ещё один будет экземпляр. Труд- но, но сижу, пишу.

Потом вдруг идея – а нельзя ли побыстрее писать? А потом – нельзя ли сразу две дорожки или того больше, ведь у нас на 4 дорожки записано? Так натаскались на «Маяке – 203», а потом и на «Маяке – 205», что меньше, чем за полтора часа кассета уже списана. Оказалось, что можно и не на один, и чистота не меняется. С одного магнитофона сразу, одной кнопкой срывают- ся 10-11 «Маяков – 205» на скорости 19 см/сек, пишут одновре- менно на две дорожки в однои направлении; а прослушивать будем на скорости 4,7 см/сек.

Пошло! Кухня заработала. Нужны деньги. Бросил всё, ударил- ся делать печи, печь стоит 30 – 50 руб. В день до двух печей выкладываю – и как в «Мексиканце» у Джека Лондона – всё на дело революции, так и здесь, всё на дело Церкви, всё для Христа, всё для просвещения. Работа, экономия, перезапись. Выдохся, снова за печи, за дачи.

Страшно и вспомнить. Входил в избу и падал не раздеваясь, не ужинав, так до утра и лежу. Надо.

Поиск сырья. Во всём дефицит. Когда начинали, то были магнитофоны со скоростью 4,7 см/сек «Комета – 206», «Роман- тик – 304», «Маяк – 203», «Маяк – 205», «Иней» и др. И вдруг все до единого сняты с производства без всякой замены. Все запросы и поездки кончались одним: сняты с производства.

Но пока ещё встречаются в комиссионных эти магнитофоны. Тогда же главная трудность была в приобретении плёнок. Здесь их почему-то не было. Ездить приходилось чуть не по всей стра- не. Но в первую очередь – это всё города на пути до Новосибир- ска – Черепаново, Искитим, Бердск. Захожу в Тальменке – стоят плёнки. Сколько у вас можно брать?

До этого звоню от них до главного торгаша в городе. Ответ один: столько не можем, где-то есть ограничительная инструк- ция. Читает: на шины, на иное, а на ленты нет. Спрашивает директор: «А вы не слышали про Клавдию такую-то, что она воскресла?» – «Да я с ней несколько раз встречался». Они там перед нашим приходом об этом как раз беседовали. Директор сама идёт на склад и отдает 3 ящика. С прилавка снимаем всё, делаем заказы.

Снова на колеса и в другой район. Там пошли на обмен – дали проповеди Ярла Пейсти и тогда нам отпустили всё, что было, ящиков 5. Уже что-то!

В день наматываем до 600 км и более. Оплачиваю затраты всегда из своего кармана.

Москва. Говорю директору, для чего нам это. Он: «А не могли бы мне достать Библию?» – «Можно». Он отпускает на все деньги, какие есть, несколько ящиков, и на полный ещё один ящик не хватает 150 рублей. Директор машет рукой, отдаёт в долг – до утра. Приехали на водовозке. В бак в машине скидываем все ящи- ки картонные, сами лезем в люк. Жми, Миша, мы по крышам, которые нам видны, знакомимся с Вавилоном третьим. Вода

плещется, накатывает на нас. Главное не замочить плёнки. Среди хозяев началась паника – ах, как бы не загребли и их...

Звоню друзьям, чтобы помогли посадку совершить. Проводники не

29

пускают. Москвичи подарили нам несколько зарубежных откры- ток религиозных. Дарим проводникам, оказываются земляками, желают слушать благую весть, охраняют нас в пути. За ту Библию директору выпустили несколько десятков новых на плёнке.

Академгородок под Новосибирском. Стоят «Маяки – 205», все неработающие. Цена каждого – 320 руб., моя месячная зарплата

– 72 руб. Но нам нужно выполнить заказы для людей. Лёша проверяет – они мёртво заклинены. Он ещё постоял – бери, отре- монтирую. И правда, восемь бракованных за один день он на ноги поставил. Возвращаемся уже ночью. Перед городом, перед мостом у Оби останавливает милиция: «Чего везёте так много на мотоцикле». – «Магнитофоны, заказ у людей».

Отвернул брезент, хмыкнул и отпустил. Не время. Не приспел ещё час.

В селе Кустанайской области продавщица не даёт плёнок, ждёт свою часть. Тот, кому мы заказывали искать, получил от нас как и все наказ – нигде никому не переплачивать ни рубля. О руб- лях сказал, а на большее не додумался. А голь на выдумки хит- ра. Идет, рвёт ведро малины, несёт продавцу, та отпускает, сколь- ко унесёшь.

В комнатах жара – задыхаюсь в горячих магнитных испаре- ниях, что пыль натирают при перезаписи магнитофоны. Прошу вставить в окно вентилятор, стало легче дышать.

Какую кару я нёс эти годы – семь лет каторги. И кому только не навешивал, кому только не предлагал взять всё бесплатно, и ещё обещал на первый толчок дать три тысячи рублей, но чтобы только трудился честно, бесплатно – увы! Только органы согла- сились взять.

1979 год. Начали готовиться в стране к олимиаде, и, значит, нужно лицо своё в нужном ракурсе изобразить, как уж в про- грамме себя описали раньше. И чтобы не портили этот камуф- ляж разные пылинки – их убрать, отмести, спихнуть. Отец Глеб, отец Дмитрий и всё, что в поле зрения ниже их попадало – всё пошло под снос. У каждого из них просмотрели адреса, и мой адрес был у о. Димитрия Дудко.

Первый обыск. Представительно, аккуратно, всё фиксируют, каждую бумажку, как их там учат: как же, ведь по санкции КГБ – тут уж нужен класс в работе, тут будут задействовано столько душ, отделов – наконец-то работа, наконец-то можно доказать, что зарплаты, чины, погоны, мечи и щиты – не зря, нет, не зря, вот мы сгодились! Старались они, писали. Я остался дома ещё на полгода.

30

ПЕРВЫЙ АРЕСТ

Май 1980 года. Ещё холодно по ночам. Только заступил на дежурство – сторожем был – забрали с работы и снова обыск, тут уже местная прокуратура.

И всегда, во всех обысках, есть понятыvе и один шнырь без зва- ния, в гражданском, штатский, называется стажёром, но всем руководит, у него щуп, у него благословляются, он дотошно до всего доходит, ищет. Но и ему я задал загадку. Пишу я на ма- шинке на маленьком стульчике – 36 сантиметров высотой, сам сляпал по-медвежьи. И вот я сделал под сиденьем двойное дно как бы так, на живую нитку наживулил – на двух гвоздиках фанерка, а под ней под сиденьем книгу положил: «Дополни- тельные данные о русских святых 17-18 веков» Поселянина. Он, этот «стажёр» со штатом, полез всё опрокидывать, стул мой во- рохнул, а там всё дышит, он разом и достал книгу: ага, не зря, значит, есть. Покрутил, на свет смотрит, листы желтые, переплёт сам делал, всё тленом православным благоухает – он чуть не на зубок её пробует – нет, не криминал, 70-ой статьи из неё не сва- ришь, как из старухиного топора солдат в сказке, нужно ещё крупы и масла и доперчить. Положил, опять стучит по стенкам, пол на дыбы готовится выдрать. А душа не на месте у этого практиканта – уж не между ли строк, как Ленин молоком в камере тайнопись делал? – Нет, ни водяных, ни духовных знаков не различает. На меня так зыркнет, как будто я что-то такое задал ему, чего они не проходили. А, думаю, вот и святые на помощь пришли; пока он тут умом ворочается, нужное до потё- мок не успеет сгрести – нет, он всё успеет, да ещё и подметёт. Потом соизволил обратиться за разъяснением ко мне, молчали- во взирающему на весь этот колоброд, спросить меня, всё же это моя тайна: а для чего эту книгу спрятали? Спросил – и ждёт от меня подвоха – тоже так их учат, не верить тому, что видит, чего не видит и не находит – везде всё от 58-й сталинской статьи – это их хлебушек. Мне бы уже тут и туман сей разогнать, да и сказать, что специально же для вас сделал это, знал, что на голый крючок клюнете, так всё и вышло. Я таких мест семь сделал, и всё нашли – для них и делал.

- Не знаю, что вы ищете каждый раз, вот и прячу...

А понятые то ли студенты с юрфака – два парня под кровать лезут и в самые пыльные места. Тут я тоже малость не стерпел: ты клал туда что-нибудь? Вы вот так среди бела дня по проку- рорским шпаргалкам привыкнете шариться по чужим сунду- кам, а потом тебе оклада-то не будет хватать на твоих прелюбо-

31

деек да наложниц, начнёшь и просто так грабить прохожих, пока и на тебя, как на бывшего, не дадут бумажку от прокурора. Ваши отцы наших родителей всю жизнь грабили, срамцы бессовест- ные, грабастали всё, пока не подавились, попались уже на воров- стве колхозного, посадили и сгноили их там, ибо они и в лагере пытались пайку законную воровать – дух-то этот в вас неистре- бим, горлохваты.

Так одному прочитал в сарае уже, где у меня заваленная под дровами собачья конура, и он туда полез искать кулацкое добро. Гляжу, застеснялся: да нас заставляют; а сам весь в пыли, бед- няжка… Ну, это ещё дома, тут и стены помогают, вроде бы что-то и скажешь лишнее, а вот уж как туда приволокли, тут всё посе- рьёзнело, тут ты нуль, ты объект, на тебе делают дело, из тебя будут выжимать всё.

Как алхимики, думаю, затеяли из ртути выпарить золото, и толкали туда всякие добавки, так и тут парят тебя, мешают к тебе всё, о чём ты и во сне в кошмарах не доходил, и ждут золото признания, зная, что в этих случаях пытка вопрошает, а боль отвечает.

Да, был бы каким Кампанеллой или протопопом Аввакумом, о том бы мечтать, знал бы и ответ, и что за ним сотворить, а то делаешь всё с оглядкой, как бы душе уже не повредить, да кого чем не обидеть – всё жиже и тусклее, и ниже и тощее получает- ся, чем у тех гигантов казематных.

Вход в камеру в первый раз полон таинственности, как цело- мудренному первая брачная ночь – что, зачем? А тебя уже наси- лует следователь – гонит к открытой яме: «что пожелание ев- нуха растлить девицу, то – производящий суд с натяжкою» Сирах. 20:4. Не случайно Сирах сравнил суд с натяжкой с бес- стыдством над целомудренной девицей, на непотребной основе, на выверте сознания, на невозможности, и на желании, которым горит растлитель.

А твоя ночь длится, и изо дня в день одно и то же: лгут до умопомрачения, значит, должность такая – насиловать и лгать, золото выпаривать из ядовитых паров своих домыслов.

Приходят иные, битые, синие, кровь течёт, а меня ласково обха- живают – там делят добычу из награбленного, а тут тебя по частям, до внутренней души, до помыслов сердечных.

Вот тут всё проверишь, зачем жил, о чём думал, некуда приту- литься мыслью, расшибленной о невозможность ни увидеть сво- их, и коснуться того, что любил, чем жил.

Молитва была твоей – она стала ещё ближе, ещё возможней,

ещё свободней. Более нет ничего. Вот тут крепко задумался о подвижниках, их подвиге, когда они, всё оставив, уходили в пус- тыни, не видя более никогда своих. Пустыня, один, молитва. Им всегда была камерой – келья. Бог ближе, суеты нет. И подумал, и о том тотчас стал просить, и это было основой моего пребывания оба раза в заключении: молитва, сделать камеру кельей! Если святые делали добровольно, то награда, а я недобровольно, зна- чит не о награде, а только об очищении думай, грешник.

Стал припоминать, и сразу же дошло, что жизнь в труде есть, по Соломону, суета сует и томление духа. «Марфа, Марфа, о мно- гом ты печешься, заботишься, а нужно одно. Слушать Господа»,

...С какой легкостью судьи судили тех, кого ныне реабилитируют в этих же зданиях, по тем же законам. И в церкви так же: казнили Жанну д’Арк, и по тем же канонам, с тою же легкостью, как и Максима Грека, канонизировали, будто и не они томили и ломали, жгли и уродовали их...

Время есть, размышляй, душа. Всё внове, и шагами меряешь камеру, всё потихоньку размерял, чтобы рассказать своим, и «гла- зок», и кормушку по замерам, чисто по-профессиональному ин-

тересу строителя, – как это делали? Кто делал, то знал ли, сколь- ко будет на его работе и слёз, и проклятий, и отчаяния?

Наслушался всего зэковского, но ни в какие разговоры, сразу же понял, встревать нельзя, только благовестие, и то строго ли- митировать, и время точно знать. Молитва – 6-7 раз в день и в ночи; сначала по полчаса, а потом и за один приём до полутора часов дошло, и легко стало. Забота о своих, как они там, что...

Когда-то, давно ещё, посещая «отделённых» баптистов*, слы- шал, как они наказывали своим, чтобы костюмы свои и пальто привели в порядок, т.е. разрезы сзади зашили. Меня это не каса- лось, только уж так от детства научен, – чтобы ни слышал – всё применять к себе. Пришёл домой и зашил всё. Ах, как это сгоди- лось потом! Хорошо, что ходил в сапогах – тут шнурки не отбе- рёшь, носки зэки отбирают, а портянки и сапоги мои они век никому не нужны, да и одеяние моё такое, что пугало огородное застыдится, а мне именно это и как раз.

От второй сидки уже тех впечатлений, той остроты неизвест- ного нет, уже ты знаешь, и если что-то там уже усовершенство- вали, то не настолько, чтобы сошло за свободу твоё заключение. Там всё в одну сторону меняется: надёжнее, изолированнее, хит- рее, крепче, тягомотнее, суровее.

Первая ночь уже в тюрьме – это незабываемо. Помолился, а на кровать-шконку лечь боязно, – она такого же размера по длине, да поуже, и нет ничего, а только натянуты шинки – три-четыре, или бывает иногда и побольше, сантиметров по пять шириной желез- ные полосы вдоль и несколько для схватки поперёк. Снял сапоги, под кострец подложил, ноги обмотал портянками... Один. Меня сразу же отделили от всех, уже при въезде, при «венчании» пер- вом стали выделять – это и к лучшему, – можно молиться и размышлять. Вставал, молился – первая ночь в тюрьме. Когда забылся в полусне, кто-то из охранников за дверью гукнул: вста- вай, святой отец, пора молиться. Встал, помолился, за дверью шур- шат. Тут видимость только на тебя, ты же смотри в себя.

Теперь и люди, и вещи, теперь всё в ином измерении, а не в том, в давнишнем, в воле.

Утром в 6 часов начинается кормёжка. Принесли чай, а лить не во что – так и прогромыхали мимо. Потом порцию сахара – а сыпать не во что: подставляй ладошку и в рот. Приносят хлеб. Охранник, какой-то азиат, открыл «кормушку» и вопросил: как,

* Т.е. сторонники отделившегося в 1961 году от официального баптистского союза – Совета церквей Евангельских христиан-баптистов. «Отделённые» под- вергались в это время суровым преследованиям.

34

да за что, вспомнил, что у него бабушка православная и его водила в церковь. Вначале с насмешкой, волком, потом мягче – а мне всё в диковинку. Потом сам принёс алюминиевую кружку, всю продымленную: чай, чифир варили где-то зэки. Ухиv дают – это уже в чашке – ложки нет, через край сподручнее, быстрее. Мне эта забота его растрогала душу до слёз. Он заглянул – эта камера его уже более привлекает, видит, что я в слезах: а ты чё это?

- Да дивно мне, что вот ты и не русский, и Бог уже через тебя утешение подаёт мне...

С утра начинают тебя водить по кабинетам, отпечатки пальцев, фотографируют с надписью, потом мыть, постельное выдавать. Пришёл за мной капитан Владимир Александрович Ульяновс- кий – улыбчивый, приятной наружности, внимательный. Всех табуном водят, а меня одного, и в баню, и в кабинеты. Стал пере- водить меня он, велел забрать всё, что есть. А что у меня – толь- ко кружка эта чёрная. Он увидал её у меня: а это ещё что такое? Взял её, размахнулся и вдоль коридора по полу направил мою кормилицу: новую дадут. И правда, дали новую, с иголочки.

Повел в политотдел к подполковнику, знакомиться, потом к начальнику СИЗО (следственный изолятор) 17/1, к полковнику Соломину Александру Семёновичу. Этот человек много подаст мне добрых советов и утешений. Так и вспоминаю его в молит- вах. Единственный, о ком и заключённые отзывались хорошо. Он спросил, как ночь провёл. Я сказал, что когда привезли, то меня сразу же отсадили, и в маленький стаканчик тут закры- ли... Я разулся, ноги проветрить, и вот вдруг отворяется дверь и стоят нерусский капитан и сержант, и капитан начал кричать:

«Что ты тут расселся, я тебе не портянки, кишки по стенам раз- вешаю». Когда рассказал, что кричал мне этот блюститель, то Соломин всё гадал: а кто же это мог быть? Помог ему из опера- тивников кто-то, сказал, что это не их, а так, был тут один ду- рак... - «А как насчёт постели, всего?» - «Да нет ничего».

Потом выдали всё, матрац новый, подушку. Летом одеяла и простыни не положено давать, потому что зэки всё жгут, это они называют «дрова», то есть раз горит, значит давай чай кипятить, вот и недостача каптенармусу. В следующий раз спросил, дали ли простынь, я и ответил, что летом не дают. Он тут же взял кружку, она на столе стояла у него и раз-раз по трубе отопления, такая у него была сигнализация с зав. складом по белью и чашкам. При- шла. «Ты почему ему не выдала простыни и одеяла?» – «Так не положено же, жгут всё». – «Ты можешь маленько различие де-

35

лать, кто перед тобой? Сейчас же выдай всё и чистое, и новое. И гляди за этим». Всё выдали, и в камере только у меня и были простыни – даже неудобно; но это имело свои последствия. Тут же по тюрьме слух пустили, что мне такие льготы, чуть ли не личный портной. Потом ещё вызовет не раз меня полковник на собеседование, всё будет интересоваться, как же это вот так, что живет человек, умрёт, и потом вдруг воскреснет, и всё просил под- робнее разъяснить это, и о том, будет ли война с Китаем.

Тюрьма в Барнауле. Когда пройду по этапам, по пяти местам предварительного, следственного заключения, то окажется, что

«лучшей», чем в Барнауле, и не видел. «Лучше», это слово беру в кавычки, так как не знаю, можно ли это слово применить к тако- му учреждению. Однако же и Сирах. 20:25 говорит: «ЛУЧШЕ вор, нежели постоянно говорящий ложь». Так и здесь, лучше – значит, есть с чем сравнивать – чище прогулка, больше дисцип- лины, нет клопов и лучше прожаривают от вшей, и моют лучше. Кормёжка везде почти одинакова. Умереть не умрёшь с голоду, и по миру пойти некуда.

Вызывает начальник, полковник Соломин. Предупредил, что меня отправляют на проверку в Кемерово, в психиатрию. Для меня это было приговором хуже смерти, ибо не только видел уже, что там делают, но и читал уже, и слышал, и с очевидцами встречался. Ни на какие слёзы не посмотрели. Написал протест прокурору – как молния в гнилой пень, как вопль жрецов ваало- вых, ни вздоха, ни ответа.

На вокзал везут в машине отдельно от всех, в стаканчике; есть в этом «воронке» такое место, где и вдвоём можно, и одному тесно. Затарили в вагоны. Народу битком, а меня опять в отдельное купе

– один. В сопроводительных документах сказано, зачем я и куда еду. Но этапное начальство видит только конверт большого фор- мата, и что-то на нём, какие-то пометки, по ним и раскладывает наши телеса. Мою статью, 190-1, никто не знает, даже начальник тюрьмы полез в шкаф и прочитал. «Сроду такой не знал», – гово- рит. А уж этапные прапорщики и подавно.

При входе, при выходе – везде совершаю крестное знамение – сразу заприметили. Ещё не тронулись в путь, уже подошёл на- чальник – за что, дед? Разговорились.

Из соседнего купе кричат женщины – просят молитвы. Но закон везде один – разговаривать нельзя, будет нарушение – бу- дет и наказание. Молчу. Подходит всё время по коридору взад- вперёд прохаживающийся краснопогонник ВВ (внутренние вой- ска), спрашивает: «Что же ты им не отвечаешь?» – «Да не поло-

36

жено, когда разрешите, тогда...» – «Ну, поговори».

Начали разговаривать, и женщины прислали бумагу и ручку, я достал Новый Завет, солдат открыл кормушку в решётчатой зад- вижной двери, я на неё положил бумагу и начал писать выдерж- ки из Евангелия.

Солдат отнёс им, благодарят. Потом подошёл начальник эта- па, долго говорили, и всё слушали. Плоть. Ничего нет духовного. Проезжаем станции, видно, как цветут подсолнухи, кто-то смот- рит, видно, как баба отчитывает пьяненького мужичка в огоро- де. Поезд остановился, и до того пронзительно ясно, что и они, и я не так живем, что нужно всё это ценить из-за невозможности повторить потерянное. Всё пустое, а вот когда лишился, таким

смыслом наполнилось...

Подсаживают в моё купе милиционера; кого-то убил на работе – в общую нельзя сажать, зэки щепетильные на это «падло», что ни мент (милиционер) – то труп будет. Все себя считают чистыми, самаряне с иудеями не сообщаются, и для египтян пастухи-иудеи были мерзостью. Хотя бы в своих глазах кого-то найти хуже себя

– уже легче жить, всё же есть и хуже. Этим и воры кичатся, и всяк имеет своё доказательство: я-то не частника обворовал, а ты... Но все одинаково презирают и унижают насильников малолетних – этим везде позор. Тот милиционер, что со мной едет, хорошо усво- ил теорию Ницше и понял, что его и должность, и знания, и убеж- денность – всё сходится с этой теорией, только непонятно, почему она вдруг в ином стане ими не благословляется. Тоже душа, хотя и заглохла в мундире, хочется быть Раскольниковым, все остальные перед ним – вошки; но вот попал сюда, думать начал, на себя со стороны смотрит. Этому тоже нужна помощь. Но не доходит, утк- нулся в свой срок, свободой бредит, палец на пусковом крючке при воспоминании о судье и следователе...

Где-то долго катают на путях – привозят в Новокузнецкую тюрьму. Там меня отшибли сразу же в сторону и в отдельную тёмную камеру, но на полу нашёл много чашек, есть скамейка. Помолился, слышу, шушукают за дверью, глазок мозолят. Поле- жал, свою еду достал.

Вечером ведут в баню – не стал раздеваться, всего полтора дня, как в Барнауле помылся. В предбаннике посидел со всеми, отси- дел, пока другие мылись. Пришёл старшина и повел меня за постелью. Большая очередь. Меня не допустил отпускавший зэк: ты, батя, отойди, потом. Когда все разобрали мешки с комковатой ватой, этот из хозбанды повел меня в другой куток и там из только что полученных, не бывших в употреблении матрацев,

37

дал, да ещё уласкал: выбирай любой. Потом одеяло с этикеткой, новьё, и подушку, и две простыни жёлтые, не пробованные. Вы- шел нагруженный, и меня подхватил сопровождавший старши- на: куда же это тебя деть-то, вот, брат, задача. Остановился, поду- мал. Значит, из КГБ (потом мне это они скажут сами) сделали там какую-то приписку, что они так со мной няньчатся – вот, дескать, тебе одно, а можем и так сделать, забудешь, как мать родную зовут. Так прямо мне потом и сказал немалый чин из сей организаций: «Мы могли и по иному всё сделать, так что цените». – «Ценю, благодарю Бога». – «Почему же только Бога, и мы тут...» Поблагодарил и их.

«Так, там занято, туда нельзя.., стоп, знаю...» – и повёл... в карцер. А там кровать-шконка на высоте груди и только бетон- ная тумба посреди камеры. Кровать эту руками подними пер- пендикулярно к стене, и тот, кто охраняет, снаружи уже закре- пит её. Ложись до утра, а потом, после подъёма, он тебе может такую штуку сыграть, ложиться будешь очень осторожно, и до петухов соскочишь. Бетонные же и пол и стол.

Подъём, наверху звонок, а ты сквозь сон тревожный, под утро только забылся, и вот не расслышал, а этот сверхсрочный тормоз рванёт штырь от стержня, которым крепится твоя софа, и ты летишь без торможения, – значит, отныне уже космонавтом бу- дут звать. Запоминай.

Только закрыл за мной дверь, поднял кровать, а кто-то уже из соседней камеры кричит: кто ты? Им-то постели нет за все 15 суток, и еда через день горячая, да и то с половины срока. А мне всё по норме, я же не на наказании, а на особом поощрении... Тут же подошли две женщины, кто-то из обслуги тюрьмы, и на- чали со мной говорить. Я сказал: «Как трудно тут в подвале дышать». Они тут же принесли мне швабру: «На, ткни в решет- ку, там стекло разобьётся, с зимы же всё запечатано». Правда, свежо стало, вовсе добро. Эти слушают внимательно, сочувству- ют. Ушли, а соседи оказались женщины, перекликаются меж собой, ко мне просятся. Толкуют, кто же это, что им не отвечает, мороженый какой-то мужик. И вот одна другой: «А ты про нас читала в газете? Так это я её убила, мы её стащили с пятого этажа, а потом в детской коляске везли до колодца, а кровь-то была видна, нас уже утром и накрыли...». Матерятся.

Помолился, улёгся. А те убийцы просят воды, пить. Охранник голоса не подает... И потом вдруг визг. А это дубак (охранник) с той стороны подкрался, подготовил пожарный шланг, другой, видно, дал напор, он открыл кормушку к тем в камеру и давай

38

их «поить». Забава...

Днём небольшой начальник из офицеров пригласил к себе и там беседовать стали, пришло ещё несколько человек. Перевели в общую камеру. Клопы табунами, кровати из плит бетонных с вкраплениями мраморной крошки и красного цвета, при свете клопа не поймаешь. Осмотрелся, и у двери в простенок лёг – и насекомых нет, и молиться никто не помешает, и я один.

Потом перевели в камеру, где милиция отбывает – тут было много бесед – один из ст. лейтенантов, убивший человека на отдыхе в лесу; ещё один, жену зарезавший по ревности и её из- мене, и ещё за превышение, какой-то пьяница не лез в машину, а этот помог чрезмерно. Этот старлей всё расспрашивал и толко- вые вопросы задавал, а потом лежал, думал и выдавал: да, здоро- во у вас всё продумано – ни с какой стороны неуязвимо. Это он на то, что с позиции бессмертия и вечности все поступки, и даже те, что явно против нас – могут быть, и за него...

Новокузнецк – это только этапная пересылка прямого следова- ния нет, вот перекладывают. Дальше, дальше – едем в Кемерово. КЕМЕPOBO. При входе в камеру, когда я перекрестился и ска- зал: «Мир дому сему» – сразу же подошёл один парень и спро- сил: кто, за что, откуда. Там многие ждали очередь за психо- правданием права на преступление. Стал с порядками знако- мить, учить меня. А тут сидят не три, четыре, как в Барнауле, а 32 души – есть чистые люди и нечистые – эти несчастные хуже индийских парий, все на них, а пить прямо из бачка почерпнуть

– им нельзя, или табак из общего кисета взять – это не моги. Это те, кто в чём-то провинился, или проигрался и был подвергнут жителями содома познанию. Они моют и в свою и не в свою очередь камеру, выносят мусор и когда у кого возникает тяга совершенствоваться в самбо, дзю-до, то эти живые объекты все- гда рядом, а отбиваться им запрещено, иначе и убить могут.

И вот что интересно, что люди в основном сидят за нарушение уголовного кодекса страны, за нарушение заложенных в консти- туции обязанностей, что пренебрегли эти правила, запреты. Зна- чит, человек хотел быть вольным, свободным от пут закона. Но вот попали в такие стесненные условия и тут же уже сами ввели свои правила, но ещё более строгие, и меры наказания, и ещё более жесткие, чем те, против которых на воле бунтовали.

Взять это резкое разделение на «чистых» и на опозоренных. И ведь все не против, чтобы были тут эти нечистые, ибо они нужны мыть полы, выносить мусор, и просто быть на побегуш- ках по камере, да и для удовлетворения своего испорченного

39

внутреннего человека, что я, дескать, не худший, всё же на фоне вот этого отверженного, парии, я лучше, я честный, я человек, я сохранился.

Понятие чести и самолюбия до внутреннего воспаления развито. Вот сейчас вызовет его мент, и будет хотя бы и при всех что угодно с ним делать, и ни слова, это вроде бы как божество перед ним, нужно молчать, а то хуже будет. Но вот пришёл в камеру, тут нуж- на разрядка, тут нужен кто-то, над кем бы он мог поизгаляться.

Осуждают начальников, что они эгоисты, только себе всё маши- нами воруют, но вот тут появится возможность на тысячную долю миллиметра подвинуться по пирамиде положения вверх, и уже не жалея живота трудятся, лезут, закрепляются. Дай только власть... И вводят законы, которые и никакого отношения не имеют к престижу, а иногда и во вред здоровью – но так неукоснительно и твёрдо держатся этих законов сами издатели в камере, как и в армии, и в государстве изданные Верховным Советом законы не

соблюдаются...

Кто вздумал сходить в туалет, на горшок, должен внимательно осмотреться, не ест ли кто, не жуёт ли что, ещё и громко вопро- сить всех, доложиться, куда ты полетел: «ест кто?» – только тогда приземляться.

Лгут во всём, но вот за что взят, и не «петух» ли ты, то есть не порченный ли содомлянами, не отверженный ли, – в этом твер- дейте, чтоб не солгать. Если такой найдется, то выносится приго- вор – и ему уже ничто не поможет: беги, ищи убежища, а на- чальству-то что за дело, если змея змею, скорпион скорпиона сожрёт... им же легче.

Спросил старший: «Где ты, батя, хотел бы?» – «Да где табаку поменьше...» Он тотчас подошёл к окну, вытурил наверх вдаль бывшего там, и мне дал место внизу и ещё одну рядом освободил, чтобы не дышал никто рядом. В окне щелку заметил, видно иног- да, как самолет пролетит, стрижи кричат. Этот печальный стри- жиный крик навсегда только с одним соединён у меня – камера, темнота, вонь, чужие люди и мне грозит психиатрия, отнятие разу- ма под уколами. Ехал-то не на меньшее.

С главным в камере сразу же сошлись, и когда не молился, то по камере нахаживал здоровье, и ходили с ним нога в ногу, и говорили о нужном. Тут уж никто не подходи, закон.

Из соседних камер стучат, кружку приложит дном к трубе отопления – говорит, повернёт дном к себе – слушает. Сказали соседям, что к ним попа привезли, стали молитвы просить, тут же переписывать, и на прогулку когда ведут, класть на условлен-

40

ное место. А начальник через камеру, когда стуком вызывают, тоже берёт свою кружку и ухо к ней, что же подопечные его там? Он тут же узнал и про тайники, и про молитвы, и меня вызвал, уже без кружки разговор вели.

Стоит у него деревянный молоток, окованный жестью, киянка с очень длинной ручкой, и на нем надпись: анальгин 80 – вот лучшее лекарство.

Вечером, когда поужинали в 6 вечера, до отбоя до 10 часов ещё время есть, начались уроки закона Божия. И так каждый день. Условие обычное, чтобы не разговаривали и не курили. Так мы дошли до царства Соломонова. Посреди камеры стоит вмонти- рованный стол длинный, все ложатся на шконки-кровати, кто – внизу, кто на втором этаже – на вертолёте – и головами ко мне. Я беру в руки Новый Завет, становлюсь лицом к двери и начи- наем просвещение. Открывается камера, идут охранники, тоже стоят молча. Всегда о Христе, о грехе, о воздаянии, о Суде Божи- ем, о том, чтобы извлечь урок для себя. Потом на молитву. Семь человек становились со мной на колени. Слушатели благодар- ные, внимательные.

Вот один из тайных противников, которому я почему-то ме- шал ночными молитвами, зло мне прошипел: я тебя отучу... Но потом у этого Васи обнаружили то, что в камере терялось: и крендель, и спички, и папиросы, он всё это в матрас себе толкал, и я ему мешал, выходит, ночью. Его тут же на нижнюю кровать четыре человека, кто руку, кто ногу держит, за своё место отвеча- ет, один рот ему грязной тряпкой заткнул, и у двери один стал, вроде бы думает, глазок прикрыл, и напротив у коек топчутся, прикрытие. Палач берёт сапог и со всего размаха бьёт и бьёт вора в лицо, в голову... У него только глаза от ужаса раскрыты. Матрас его распотрошили весь, и всё ворованное тут же обнару- жено – адвокат никакой не поможет, взятки отвергнуты. Разве только чудо. Открыли рот ему, и он ко мне: «Отец Игнатий, спа- си меня!» И так это было для всех неожиданно, что разъярённые мстители рассмеялись. «Вот гад какой хитрый. А не ты ли отцу Игнатию грозился, зараза?» И правда, мне его было очень жалко, я смотрел и плакал. Отпустили. Так он теперь уже не грозился, а всё боком мимо меня да к себе.

Входит в камеру новенький. Начались расспросы, выявления. Не один, у него ещё есть в другой камере подельник – что твори- ли вместе, то поврозь будут писать, а следователь слепит одно с другим, дополнит, у кого что из памяти выпало во время допро- са. Оказывается, друг его – начальничек, они подмечали хоро-

41

шеньких девчат, хватали и везли за город. И вот где-то за горо- дом попала бабушка лет 72 и внучка вовсе уж махонькая, лет шести. Этот остался с дитём, а тот бабку начал мучить, захвати- ли. Презренный... Он же только и сказал: так мы хоть не убива- ли, а вот секретарь райкома в Кемерово, тот студентку увидел, решил подвезти, понравилась, изорвал её и убил, и в копну с соло- мой, и сжечь умыслил. Да не сгорела вся. Сейчас вот дружки из парткомов устраивают на психиатрию, годика полтора побьет ящики для пива в Алма-Ате в психушке и вернётся.

Говорит он и зыркает на меня. А когда отговорился, то быстро так подошёл, и мостится на корточки рядом, чтобы что-то спро- сить у меня. Старший тут же к нему: а ну, шваль, брысь. И чтобы к святому отцу и близко не подходил, мразь. Вот, сейчас же стучись в дверь, и чтобы духу тебя не было в камере, а то... И тут же, как то всё слышал дубак-дежурный дубовый, открывает- ся дверь и пошёл морганчик в иные веси...

Старший подошёл и стал давать наказы мне, чтобы был поосто- рожней с этими хмуриками, эти на всё способны, этих и мы, преступные элементы, и то не уважаем. Он мать родную продаст, он же на опера стучит, зараза.

Идут уроки, учусь сам, ценю, переоцениваю. Ждут на психиат- рию долго, по несколько недель и месяцев – сиди, срок идёт. На

«вертолёте» (второй этаж коек) лежит одноглазый татарчонок – этот уж вовсе по дурному влетел, а 7 лет дали. Он слышать слы- шит, а потом подошёл: хочу вашему Богу молиться, мне можно? Встал, научился персты слагать, и кланяется. И вдруг ему вместо 7 лет усиленного – полтора года условно... Все в тюрьме знают, мне заказы на молебны пошли – и без денег, и более искренно, чем в храме. Бог везде, и все нуждаются в Нём, когда трудно.

Неделю неполную, кажется, отсидел, и вот зовут на местный этап, на психиатрию. Когда определили в психдом, охраняемый милицией, то и тут пошла учёба. Во-первых, комната точно та- кая, как моя дома по расположению, и так же с улицы вход... Всё как дома, да не дома. Врач или сестра сказала, что на моей койке лежал поп. А, это же из Белова был, его взяли за взятки, они с псаломщиком Р. не поладили, загребли и фининспектора

– по два с половиной, по три года дали. У батюшки изъяли где- то 485 тысяч рублей, много спирту, а самому ему около 75 лет. Писали о том в «Крокодиле» и центральных журналах. Хотел- де храм построить, а спирт – очки протирать (литров полста). Но так и не вышел отец, помер в лагере.

Обработали, дали какой-то жижи, намазаться, чтобы в волосах

42

не было букарашек. Душ.

Кормёжку разносят, а каждому дают клеёнку, сантиметров 50 на 50, вот её положи на подушку перед собой на кровати и сюда подадут всё.

Палаты – как камеры, только чисто всё и не запирается, в общий коридор можно выйти и ходить по палатам. Тут же каби- нет врача, и сёстры, и санитары. Кто чуть зашебуршит – амина- зинчику ему под кожу... согнулся, гладит сие место мясное.

Правило то, что держал в тюрьме, сразу и здесь установил; день разбил на пять-шесть частей, столько раз молился по часу-полто- ра, и ночью один раз. Твёрдо держу, чтобы никогда не спать днём, что было на диво всем врачам – такого не было тут никогда. Вечером умываюсь холодной водой до пояса, вымою ноги, обо- трусь – и спать, точно по часам. Зэки страдают от бессонницы, просят снотворного, а я как лягу, ладошку под щеку и до утра ни разу не пошевелюсь. За день-то вымотаюсь до упаду. Каждое мо- ленье начинаю на 40 земных поклонов – коленями и лбом пола коснуться – и так несколько сот поклонов, и читаю Псалтирь – 150 псалмов на два дня, а Новый Завет на неделю. А остальное время проповедую, люди собираются. Обычно, как входишь сюда, всё отнимают, и у меня тоже всё отняли, пошёл жаловаться. На- чальник что-то в моих делах посмотрел и сказал: ходи и по дру- гим камерам, говори, может, будут слушать. Только осторожнее, чтобы чего не сделали. И это не излишне было слышать.

Один раз обошёл палаты и потом уже не стал ходить, стали в нашу палату приходить жаждущие. Но скоро остались только те, кто искали, стали уже сзади молиться, когда я на молитве: из них был один пацан лет 15, Саша Солнцев У него отец был стар- ший лейтенант милиции, и за что-то сына наказывал, жёг ему пальцы папиросами. И вот когда полез отец в погреб, то сын, который сделал себе уже ружьишко, набежал на отца и выстре- лом в затылок наповал сразил его, когда он грудью только что через край лез с вареньем из подвала. Так и остался. Я всё расспрашивал, что он чувствовал. «Когда я выстрелил из обреза своего, то убежал в огород и спрятался в картошке, потом при- шёл, и мне показалось, что отец немного уже вылез... когда стем- нело, я завел машину, а днём запер ворота, чтобы никто не при- шёл, втащил отца, подстелив мешки, и увёз в карьер, а лопату не взял, и плохо зарыл его в песок, ну и нашли. Начали у нас всё искать, а я ружье спрятал за баней. Когда неделя прошла, сестра моя пришла, спрашивала, а я сказал, что не знаю. Потом принёс своё ружьё в избу и в погреб спрятал, а тут ещё раз обыск, в этот

43

же день и нашли, и вот забрали». А когда на этого пацана по- смотришь, то никогда и не подумаешь, что это убийца. Невинные глаза, белобрысый, полноватый, наивный. Привязался ко мне и всё слушал.

Другой – дом строил, вышел покурить, идёт пьяный, спросил у этого прохожего покурить чужих сигарет, тот ответил: «свои имей». Не понравилось, ударил ножом в живот пьяному, так что нож погнул... умер... а жалко ему дом, как же там теперь. Этот тайно вставал на молитву, когда я молился. У всех тяжелые статьи, а думают: может поможет.

В тюрьме вставал среди ночи, а тут труднее, свет горит прямо над головой, и никак нельзя узнать время, часов-то нет. Тогда стал о том просить Господа, чтобы будил меня раньше часа на два. Потом весьма дивились дежурные, которые по ночам ходят по палатам, чтобы чего с собой не сделали больные, дурные. И я им наказывал будить меня не в 7 утра, а в 5, на два часа раньше. И вот что они говорили: ночью заходим несколько раз в палату, дверь не заперта и не закрыта, настежь, и вот вы как легли, и никогда даже руку не поправите, как неживой. А как идут бу- дить, только к дверям, а я поднимаюсь сам. Вставал с точностью не до минуты, а чуть не по секундам, и мне, и им диво было это. Пока правило справлю, почитаю псалмы, всем святым поклоны, вот и подъём.

Уборщица, которая два раза в день в палатах моет, она говори- ла: в Бога верю, а попов не люблю, народ только обманывают. Убеждал тетю Дусю, что не все так поступают, как те кого она встречала, есть и добрые пастыри, а она на своём. А тут встаю утром, а под подушкой или под простынёй то хлеб белый с мас- лом, то яйца варёные, то шоколадные конфеты. Это она мне: помяни моих родителей, царство им Небесное. Я заметила, что ты в землю по 40 раз кланяешься, а моя мама говорила, что толь- ко кто по 40 раз в землю, того молитву Бог слышит.

Я такого не слышал, но быть же тому... Лежит хулиган на койке и говорит ей: «А мне что же ты не дашь ничего?» – «А за что тебе? Ты молиться не можешь, родителей не помянешь, толь- ко по матушке меня пошлешь, и всё. Тебе нет».

А то врачи что принесут сами от себя, сёстры милосердные. А молва бежит уже в тюрьму через тех, кто ушёл отсюда: там попу несут с воли корзинами, и он других кормит.

Молись, да молчи. А я читал раз газету, про Китай – да возьми и ляпни: это же только написано, что там погибло в культурной революции 25 млн. человек, а на самом деле-то

44

они от нас учились, где 66 миллионов погибло... Сказал, да и пожалел. Одна такая пронырливая медсестра мигом эту мою реплику услыхала, и к себе в кабинет и в моё дело начала писать, да что-то не смогла точно припомнить, пришла ко мне, начала довыявлять. Но я уже «ушёл» на молитву, так и со- шло, а то беда.

Обычно тут в психушке на экспертизе бывает человек неделю- полторы, а то и раньше диагноз ставят: или на суд, или в больни- цу. Людям важно уйти от многих лет лагеря, и только бы выка- заться дурным, больным, и что кто может, то и «гонит», кто мух невидимых ловит, кто из-под себя ест, кто вешается в туалете на полотенце. Врачи ко мне так добро относились, и советовались, как бы я хотел, – «а то вот мы тут поговорили, и решили, что можно тебе дать статью и ты на суд уже не пойдёшь...» – «О, нет, мне бы только правду, и на суд выйти, мне бы только слово ска- зать!» Потом может быть не раз в том бахвальстве раскаюсь, а тогда так именно и понимал, только бы не признали больным и через уколы не стали разум отнимать.

Лекарства не дают, но многие говорили, что в пищу подмеши- ваются такие вредные смеси, отчего целыми днями спят... Поду- мал: так они и на воле, и в тюрьме спят, а я, Бог сохранил, хотя сильно томился, но так и не лёг, и прошёл, яко по суху.

Уходят и приходят ежедневно, а меня не трогают, ждут некое светило. Приезжает кандидат наук Мазур Аарон Моисеевич и ещё два еврея, начинают меня через комиссию пропускать. Воп- росы важные: веришь ли, как, почему? Кто такой Христос, и как мёртвые воскреснут? Долго идёт беседа, ещё и ещё раз вызывают, хотя так и не делают с другими.

Сёстры с утра суетятся, что-то шепчутся. Оказываются, что они провожают меня, как и на пенсию не собирают. Достали мне два мешка, и чего только не накупили – одному и не утащить, и ещё дали сопроводительную, чтобы везли отдельно, чтобы не отняли от меня.

Когда вернулся в Кемеровскую тюрьму, интересный был случай: вхожу в камеру, перекрестился, как всегда, и впереди себя крест- ное знамение творю. Сказал: «Мир вам». Встает молодой, высо- кий русый парень и сразу же спрашивает: «Ты – Бог?» – «Нет, я человек, но несу весть о Боге». – «А я сегодня ночью видел сон, и вот в камере рассказал, что в камеру к нам сегодня войдёт Бог». Началась беседа. Он был в Германии учителем, в порядке обмена работниками культуры и просвещения, и напал на афёру – деньги менять, валютчик. Дали срок, и вот был на химии, сбежал в Моск- ву, поймали, едет по этапу. И были-то три дня вместе, а сколько он

45

узнал; на шаг не отходил, всё выписывал, на молитву вставал всё время. И хотел, чтобы потом нам встретиться. Компаньон цыган, с которым вчера ещё этот играл в домино, из себя выходит, злит- ся, лютует на него: ты же вчера был наш. При выезде, же из Кемеровской тюрьмы выстроил начальник караула всех этапников и спросил, есть ли какие жалобы у кого? Я ответил, что у меня отняли ручку, и не вернули. Тогда повел меня сержант в подсоб- ное помещение и там целый арсенал ручек: выбирай.

Стали в вагоны расталкивать, меня опять одного. Попросил кон- вой, чтобы нашли мальчика этого, Сашу С. Они отыскали его и ко мне впихнули. Мы поели с ним по-барски, я ему из того, что сёст- ры наложили, что в камере не съели, да не растащили ночью «кры- сы» отмерил, и из лишней одежды дал. Днём видно, что уже коп- ны из соломы на полях, и дождик, и багрянцем осинник провожа- ет – а мне того горше, что заперт, на волю охота. Но перекрещусь, и молитва отгонит грусть.

Привезли до Новокузнецка, тут уже ждали и охранники, ког- да меня повезут обратно; и стал проповедовать охранникам, с этажей сойдутся в одно место и меня вызовут. Кто что просит, кто дитя крестить, кто венчаться, кто больного излечить. Мог бы

– не сидел бы тут...

Встретили в Барнауле, в отдельную камеру посадили. Хожу по камере, пою. Подлетела к окну птичка, синица, жулан зовется – уже сентябрь – и так звонко цвенькает. Лети, птичка, лети, ловил я вас в детстве немало, простите меня. Хотя всех через час и выпу- стишь, а мучительствовал изрядно, лишал свободы, пускал летать по избе, а они бились в окно, а кого и кошка слопала.

Теперь, когда уже вернулся с положительной характеристикой, что меня можно судить, то стал готовиться на суд – главное, ска- зать об убийственности атеизма, о коварстве ВИЛа, ибо в стихе

«Клуб» есть строки:

Припомните, как Вил, коварный Ленин Об этих душегубках предсказал.

А в стихе «Набатный колокол пророчит о России» в обвине- ние ставят строки:

Стоит, свой рот ощерив,

Помёту птиц подставив голый череп, Вождь атеистов, сонмища иуд.

Вот на это следователь Виталий Николаевич Пичугов напи- сал: «Нужно чаще мыть памятники».

На эту тему много листов написал уже, и о расстреле царской

46

семьи. Ко мне хорошо относился начальник тюрьмы полковник Соломин, он дал мне фанерку, чтобы на корявом столе можно было писать. Где-то около недели пришлось сидеть за столом – а начальник тюрьмы справлялся: «Нужна если бумага, то гово- ри, всегда достанем». Уже около 20-25 листов написал мелким почерком по темам – о диктатуре, о зверствах, о вечности, о том, что предполагал в обвинении. Это было ещё до отправле- ния в Кемерово в психушку. Куда же деть бумаги? Один из оперативников, капитан Ульяновский Владимир Александро- вич беседовал со мной не раз, и вот решил ему отдать на сохра- нение, что если вернусь, то мне отдаст, а нет – то жене. Не вернули... якобы потеряли. Но было отдано следователю и уже в 1986 году это всё увидел пришитым в томе I, всё, до листоч- ка. А тогда начал снова и более того наворочал.

Тем более, с нами сидел один, четвертый раз шёл и знал по- рядки, что в «последнем слове» можно говорить сколько жела- ешь. Вот и думал повторить подвиг Георгия Димитрова. Не со- вершилось, не сподобил Господь, а даровал иное. Произошло сви- дание с мамой, с братом Акимом.

В камеру ещё подсадили двух дезертиров, из армии сбежали, потом третьего – так среди таких добрых ребят и сидел – кому что дать, потом начали беседовать – расположены были, держа- лись рядом. Стали проходить Закон Божий. Но один сильно воспротивился – на его стороне были все эти молодые до того времени. Он решал, что и как делать, кому мыть полы, кого ми- ловать. Но когда увидел, что они ко мне склонны, а я то подкор- млю, то платочек, то майку новую дам, передачи шли исправно, а им нужно это было, так как из части их родным не сообщали ещё о заключении этих воинов. Тогда стал им запрещать от меня брать, и попытался даже грозиться. А в камере так, если вздумали кого-то изгнать, «поставить на лыжи», то до убийства доходит, человек «выламывается», и тогда беда ему везде. Но этот старший был одноглазый, ел плохо, курил много, силенки маловато, а солдаты сразу же объединились, и этот замолк.

Когда я начинал преподавать и читать Новый Завет, он зак- рывался с головой. Эти начали уже его зажимать – тогда я зас- тупился за него. И он помягчел. А мне каждое утро дополни- тельно к пайке давали ещё кирпич хлеба охранники, и я подкар- мливал защитников страны. Куском хлеба можно весь черный континент приобрести, а тут свои.

Приходит следователь, начал делать намёки, что может быть и по другому, если я буду более ягненком, помягче. В чем? Ну, что-

47

бы «Архипелаг ГУЛаг» не распространять и стихи эти два. А мне это только и нужно. Зачем мне это на суде, мне о Боге сказать, о Христе, о спасении, о Суде Божьем. Дал в письмен- ном виде обещание. Но этого оказалось недостаточно, нужно было более красочно.

До этого я говорил следователю Пичугову:

А тут прихожу по вызову в кабинет, сидит в гражданском подполковник КГБ Никулин Юрий Михайлович, поздоровался:

«Наверное, догадывались, что следователь тут... что дело мы ве- дём... Когда готовились вас арестовать, то решали, какую статью, 70 или 190-1...»

Я попросил разрешения помолиться. Он вышел из кабинета, и я встал на колени и горячо помолился.

«Вот что вы со следователем писали, это нужно будет перепи- сать, лучше составить, грамотнее».

По сегодняшний день у меня нет к этому подполковнику ни од- ной претензии. Какой он где-то – не знаю, говорю про себя. Такт, культура речи, внимательность, доброжелательность. А я себе на уме: не ради же меня он тут. Но разговор идёт непринужденно.

С первого дня я и в молитве и в мыслях всячески отгребался от статьи 190-I, от её трактовки – она совсем не о мне. Пусть судят за веру, как первых христиан. Я попросил бумаги и сказал, что буду только тогда дальше говорить, когда примут моё заяв- ление. Написал, чтобы ни под каким видом то, что я даю обеща- ние не распространять «Архипелаг» не было сочтено за желание уйти от суда... Потом, когда дня через три этот чин покажет мне решение прокуратуры о моём освобождении, я в письменном виде написал отказ от помилования: желаю выйти на суд. Но решение было ужа принято. Тогда ещё следственные кабинеты в тюрьме своими окнами были на улицу, и там видно было лю- дей. Встал к подоконнику подполковник и говорит мне: «Игна- тий Тихонович, здесь не ваше место, здесь подонки, мразь. Ваше место там (и жест на волю). Вы там нужнее, вас там тысячи будут слушать. Мы же не запрещаем вам проповедовать, дело проповеди останется за вами». А заявление моё об отказе от освобождения порвал.

Дня через два, кажется, приехал он в военной форме, при награ- дах, следователь, ещё человек, меня повели на выход. Выхожу из тюрьмы, а на крыльце тюрьмы стоит Надежда Васильевна, при-

48

несла передачу. Вот это встреча. Стоит «Волга», меня приглаша- ют сесть. Я же сказал: мне нужно помолиться, и встал перед центральными воротами тюрьмы на колени и стал молиться. Потом встал, перекрестил тюрьму. Благословляю тебя, тюрьма, многое ты открываешь.

НА СВОБОДЕ

Привёз меня домой, ввёл. Зашёл я, перекрестился три раза, и встал на колени. А Никулин стоит у дверей. Когда я помолился, он говорит: «Я вашей матери обещал и своё обещание выполнил

– вы доvма...».

Каждое дерево готов был гладить – в лесу ходил, не нады- шишься. Друзья со всех сторон, братья, сёстры. И начались рас- спросы, которые были записаны на двух плёнках – это, наверное, часов на восемь, – теперь уже этой свежести нет, привык к пиро- гам, ворчаньем рот наполнил, тюрьма не снится.

Благодарю Бoгa, что был там: мне от этого только польза. Там ещё Никулин говорил: «Нужно, желательно, чтобы написа- ли вы письмо Солженицыну». Я сказал: «Согласен, я напишу, в чём я не согласен с ним, ибо моё несогласие было уже выражено в послесловиях при выпуске записей «Архипелага» до ареста. Но только вначале я поблагодарю его за его героические дей- ствия, это настоящий герой нашего времени». Так и не писали никуда. Хотели взять у меня интервью, и было записано в каби- нете у прокурора города. Прислали корреспондента «Алтайской правды» Лушникова Ал. Ник. – и ни слова не напечатали, ибо я говорил «не то». А я интервью это и сам записал на магнито- фон. Про то, как меня захватила уже на другой день с работы, доставили в краевое управление КГБ и пытались отнять эту за- пись, которую мы уже разослали – писал уже довольно.

Если любое доброе дело, которое делается годами, описывает не специалист, который умеет и про погоду и про мечты напи- сать, то годы вмещаются в несколько строк. Пошёл Авраам, был с ним Исаак, вернулся Авраам, был с ним Исаак, в жертву был овен принесён. Что на это можно сказать? Иоанн Златоуст гово- рит о том десятки проповедей по несколько часов, и в каждом слове высвечивает и историю, и обычаи, и погоду, и смысл. «По- шёл в чужую страну». Чего уж тут не понять. Но когда прослу- шаешь проповедь Златоуста, то тут и обычаи народов, по местам которых шёл Авраам, и о разбойниках, и о тоске его.

Про Сарру нет ни слова, про тот момент, когда Авраам пошёл на гору Мориа, принести жертву. Но в проповеди святителя зла-

49

тословесного и ей посвящается немало места, и отчего её неведе- ние, и что бы было, если бы она узнала, как бросилась бы, как стала бы убеждать рабов отнять сына, доказывала, что муж её от старости совсем рассудок потерял... (требуется психэксперти- за, укольчик).

Или заголовок: «Деяния Апостолов» – 6 проповедей только на название книги. Или Ис. 6:1: «В год смерти царя Озии», – тут, кажется, и двух слов не найдёшь, что сказать; а у него снова 6 проповедей, да и дошли-то не полностью, а лишь что успели тогдашние скорописцы-стенографисты запечатлеть.

А тут и из своей жизни ничего толком не расскажешь. Кратко сказать: не попадайся! А уж если удостоишься – крепись, благо- дари Бога за всё. Помни, что с тобою Христос, что ты не один.

Года с I980 по январь 1986 были самыми плодотворными в смысле начитывания, труда среди ИПХ. (В результате бесед Иг- натия присоединилось к церкви около 30 «истинно православ- ных христиан», многие из которых до того жили на нелегаль- ном положении – прим. сост.) Их, пришедших в церковь, вскоре начали гнать церковники. Тут же везде был и я замешан, стали их звать «игнатьевцами-златоустовцами». И все эти пять лет как бы на фронте был, ходил с сумочкой, со второй одеждой...

Мне нужно было найти книги, с которых начитывать – и что- бы они были целыми. Новые знакомые... Вхожи в дом. А тут за каждым шагом следят, почти неотлучно по две машины дежу- рят у окна, и кто бы ни приехал, им в поезде или уже здесь – обыск будет... У работы подогнали будку и без зазрения совес- ти неотлучно фиксируют всех. В квартире кто-то шарится, вскры- вают дверь, следы монтировок так и остались на двери.

За чистыми плёнками по разным городам и весям ездил по- чти всегда сам. Себе и людям магнитофоны доставал сам же, если для ремонта что нужно, еду опять же сам. А работа, встречи, всё остается, или ещё более стало. И вижу, что следят, и ничего не поделаешь, и каждый день готовлюсь уйти опять в ту «ежов- щину». То, что изъяли где-то 3 тысячи плёнок, это, может быть, малая часть, и всё бесплатно. Я задыхался, и для заработка бро- сался снова на печи. Что за работа – спроси любого печника, что такое выложить фундамент и всю печь и затопить – в течение дня, а иногда и две печи за день.

Потом нужно все сделанное, каждую коробочку с трёх сторон оклеить – и эти бумажки нужно нарезать. Потом на всё заго- тавливались картинки – по две на эти закреплённые с трёх сто- рон картонные коробочки – наклеивал картинки и заранее на-

50

готавливал надписи. Примерно на 95% всего делал сам, вот эти- ми руками. Клей, подпиши, достань бумагу, сопроводительные каталоги краткие к каждой Библии, к каждому житию и поряд- ковый, и алфавитный. Чтобы сделать алфавитный, мне пришлось заново все 12 томов и 3 книги ещё в эти «Жития» вошедшие, переслушать, законспектировать – только на это ушло кропот- ливейшей работы 6 месяцев. А я ведь в этом деле удержу не знаю. Сижу до половины четвертого ночи, а в пять утра или в

5.40 уже снова всё вертится. Надо, люди ждут. Всё, что переписа- но, всё, до единой плёнки, делал сам, ибо кому доверил однажды, они чистых, незаписанных людям наложили. На Златоуста кро- ме краткого цифрового каталога составил ещё за полгода дру- гой каталог на все 12 томов. Итого пришлось все 12 томов Злато- уста прослушать 6 раз подряд (12х6=72 тома). «Жития святых» Димитрия Ростовского за всё время пришлось прочитать 10 раз (10х12=120 томов).

Прослушавши, отпечатал на 490 стр. краткое содержание всех томов с симфонией на весь труд. И всё сам. А каков из меня печатальщик?

Переписка, само собой, – каждому ответь. За 10 лет ответил 12 тысяч писем. Иные письма на десятках страниц. Со ссылками на десяток книг. Иной раз издали люди приедут, несколько дней у сестры ждут, когда пойду на работу, чтобы туда прийти встре- титься, ибо ко мне доступ был весьма немногим. Под ключом сидел. Вспомнишь, и то – мороз под кожей, как мама говорит. Как-то приехала мама, потомилась с братом Иоакимом, да и по- шли на вокзал, мы-де там до вечера подождём, а потом спать придём. Кашлянуть нельзя – идёт запись, комнатёнка-то одна, вместе с кухней и с залом равна 12 метрам квадратным. Вот, что тут сказать... Если я пойду на эту тему говорить, то начну сы- пать числами, цифрами, именами кагэбэшников и милиции, опять нагрешу с настоятелем местным, противящимся полному погру- жению при крещении, не желающему убрать из храма три тор- говых точки, не желающему проповеди в обычные дни...

Поездки – опять даты и места. А это ещё вовсе не полезно... Всё крутилось, все шипело и варилось день и ночь. Одной кноп-

кой срывались с места 11 магнитофонов и на скорости 19 см/ сек. на двух дорожках в одном направлении летят. Спал только сидя на полу. И как хвостики плёнок, ракорды замолотят, очнулся пере- заправил и опять «по коням!.. По коням!! По коням!!!» За меня даже безбожники боялись, которые ничего не знали, но знали про непрестанную слежку за мной, как меня и на вокзалах терюшили,

51

и жулькали в вагонах и автобусах, в вокзалах и в церкви.

Я ведь только днём ещё хорохорюсь, а как лягу – не знаю, куда и как руки свои вытянуть, вывернутые и в локтях, и в сус- тавах, и в плечах. Если нечаянно ночью рукой поверну, то стон на всю комнату. Днём полегче. Это ещё с каких пор? С 1962 года, да и потом по частям всё добавляли.

Кажется, что тут особого, около полутора тысяч плёнок-кату- шек отправить через Москву на Белоруссию, или на Питер, на Вильнюс, Таллин. А как на деле? Всё это нужно упаковать, соста- вить каталоги, приготовить роспись. Я ведь деньги вперёд не брал, а всё в долг наберу, тысяч на 12 рублей, при окладе сторожа 72 рубля, – вот голова бездумная, о чём думал? А если дорогой отнимут, то что? С кого? Кому везу, тот не получал, он же с меня и стребует. Если бы брал, а коли не давал – то его же не жжёт эта потеря. Как Иаков говорил Лавану: растерзанное зверем – это мой убыток. Вот привезли на вокзал, и ты посмотрел бы, что делалось: это же целая операция была. По разным углам вок- зала свои люди держат по ящикам, а как садиться в вагон, то лезут туда по одному билету до десяти человек, кто же их впус- тит, «провожающих» – и все с коробками одинаковыми. И вот я зимой на вокзале, жду вестей, уже и телеграмму дали в Вавилон (Москва): ждите, номер, вагон. И вдруг заметили, что прицепился филер, на хвосте сидит, предупредили свои люди, и проверили, так и есть. Что делать? Совет краткий без меня, я же на дежур- стве, и ничего про то не знаю.

А они согласились всё вновь вынести и разнести. А теперь жди оказии... Где теперь это изданное хранить, и деньги, истраченные на сырьё, вернуть не смог. А новые заказчики уже ждут. Снова нужно покупать тысяч на десять плёнок, а денежек-то и нет.

А то и того не легче, отправили какому-то другу, все силы вло- жили, а ему в Печорах показалось, что больно уж прыток этот из Барнаула, быстро сделал, или от страха вдруг отказался. Нужно переадресовать. А то в глубинку Средней Азии просит батюшка; отправил до Ташкента с перекладными, не мог же специально кого- то послать, и билет не в моих силах оплатить, и людей нет, все же на производстве. А груз там пробыл год, потерялось то и другое, и ответ: заберите, корова не нужна. И не раз так было – это всё мой ущерб. Тут уж о производстве и забудешь. А что, купец, умеешь ли узлы вязать на кушаке? Проверят тебя не раз: не ради ли денег делаешь? Сколько в разных местах так-то и сгинуло, мой ущерб.

То были годы поиска, примеров-то на этом поприще никаких, непроложенной тропой в горах брёл.

52

Сколько машин приезжало, сколько бесед разных было со штат- скими, и что из этого получилось... Нет, о том времени не могу пока, не готов писать...

«СНОВА МЕНЯ ЗАБИРАЮТ, БУДНИЙ ОБЫЧНЫЙ АРЕСТ...»

Прошло полгода, как я освобождён из лагеря. Меня всё ещё спрашивают, не утерял ли первые впечатления о свободе, и поче- му так долго ни с кем не поделился таким подробным воспоми- нанием о пережитом, как было после освобождения в 1980 г. (Выйдя из тюрьмы в 1980 году, И. Лапкин наговорил две много- часовые катушки воспоминаний о своём пребывании в заклю- чении.)

Конечно, то первое чувство после получения свободы в полноте уже не сохранил, но умом могу всё это воспроизвести в деталях. Тогда, в 1980 году, я сразу же вышел на работу, возвратившись домой. Все были рядом, и отвечая на их вопросы, принёс самые свежие впечатления. Теперь же поехал сначала к матери, да и болезнь дала о себе знать: сразу же там слёг – не до воспомина- ний. Всем, кто узнал о внезапном освобождении и желал встре- титься, сказал, чтобы не ездили туда, во Фрунзе, и только спустя полтора месяца принял первых желающих. Кто просил расска- зать подробно – отвечал, что не хочу повторяться, а вот придёт время и соберемся по случаю, тогда отвечу на все вопросы. А

пока на бумаге описать самое главное попытаюсь...

Начиная с 5 января 1986 года чувствовалось особое, всё нараста- ющее напряжение вокруг. Особенно началось это после поездки с братом Павлом в Красноярск.

Брат Павел гостил у меня, мы только что вернулись из степи, в Потеряевку ездили, где жили одни в степи, подножным кормом питались, искали зерно, коноплю, рыбу из пруда ловили на вся- кую всячину, как два мужика по Щедрину – но без генералов. Только вернулись – а тут 1 октября телеграмма из Красноярска. Телеграмма была, чтобы приехал я и печь в просфорне помог сделать. Отец Александр Бурдин меня вызывал. Моё чувство не обманывало меня тогда, как я не хотел ехать... А если бы всё повторить сейчас, то всё равно поехал бы: сколько из этого выя- вилось всего! Слушали тогда «Уроки и примеры христианской надежды» (Книга о. Г. Дьяченко, начитанная Игнатием – прим. сост.), и там говорилось, чтобы не свою волю нам исполнять, а познавать волю Божию. Здесь, в Барнауле, шёл дождь, и так уж мне не хотелось ехать, и отпуск к концу шёл и у меня, и у Павла, и слякоть такая, и работа большая... Посоветовались, помоли-

53

лись, и решил я, что только что про это слушали, чтобы свою волю не исполнять, а делать, что Бог велит.

О. Александр Бурдин, благочинный Красноярского края, был вызван в Енисейск, чтобы усмирить старосту, восставшего, как я понял, на тамошнего настоятеля о. Геннадия Фаста. А мне дал несколько человек в помощь – носить кирпич и глину месить с песком. Среди этих наиболее ревностных оказались и торговки из храма (стоящие у свечного ящика ). Печь основал – и в ду- шах людей положил основание, чтобы верили слову Божию. Кирпич к кирпичу, слово к слову, водой на глину, слезой на сер- дце, скрепляли раствором, сокрушеньем и стоном скрепляли сло- ва... Печь сделана, возвратился и о. Александр из Енисейска. Уехали мы с Павлом, завязалась переписка с новыми душами – с теми, кто помогал делать печь.

В первый же воскресный день торговки не вышли за барьер, к деньгам, и служба стала ненужной. Народ валом валит, а некому молиться: все к торговой точке норовят пробиться. Вот тут и взъярился благочинный протоиерей: «Игнатий мне приход раз- валил...». Я воевал против торговли, против того, что не крестят, а только лбы мочат, что нет оглашения, полон храм причащает- ся неверующих...

О. Александр ничего не придумал лучше, как пожаловаться нашему заслуженнейшему благочинному Алтайского края Вой- товичу о. Николаю митрофорному, «с отверстием» на меня, а по- том и архиерею Гедеону. На письмо Гедеона я ответил письмом- разъяснением, а тут в это дело вмешался по своей ревности сын о. Александра, диакон Сергей Бурдин. Он в мои дежурства 4 и 8 января звонил, а в последнее дежурство прочитал своё открытое письмо, которое он послал архиерею. Вечером прочитал мне по телефону письмо, а уже с работы меня утром не выпустили...

До этого я хотел выехать к Сергию, как он просил, и билет взял на самолёт туда и обратно, но меня заблокировали и не дали вы- лететь. Привязалась милиция: то вроде за то, что племянник у меня живёт, а то вроде бы мне повестка – что кого-то тут ищут, насильника какого-то, а вроде бы я мог и видеть... А на самом деле готовились надо мной произвести насилие, суд с натяжками. В последнее воскресенье ходил в лес кататься на лыжах, и там два молодца за нами все гонялись с фотоаппаратом с длинным раструбом: снимки делали, чтобы в кадр я попал. Крались из ель- ника, ползли по снегу... Чего они искали? Вроде бы я учу детей, или ещё чего? Так среди детей были и девочки... Тут у них осечка

вышла, зря пахали снег пузом – снимки не пришили к делу.

54

Чувствовало ли моё сердце, что будет арест? Мне на этот воп- рос трудно ответить. Это всё равно как если бы обожженное место ещё прижгли, а потом бы спросили: «Ты не боялся, ты не чувствовал, что тут ещё будут жечь?» Видел, что машины следят постоянно, стоят рядом, едут, куда иду, и всё что-то в рацию гово- рят. Просматривал всё у себя: нет, ничего нет такого, что им нужно. Говорил близким, и несколько раз выносили из дома все магнитофоны, плёнки, книги. А дело же требовалось делать, и снова приходилось всё возвращать домой.

Приехал ко мне после службы в армии из Караганды Саша Классен. Привёз Златоуста, и когда входили в дом – снова виде- ли машины. Проверил: всё так и есть – следят. Это было 7 января. Сказал Саше: «Что-то они активно ведут наблюдение. Ты тоже попал в их зрение, смотри, если что будет – крепись».

Господь не покинул, сохранил. До ареста говорил: только бы был дух молитвы. Кто-то спрашивал: «А что это такое?» Навряд ли смогу объяснить, это надо испытать. Это непрестанная молит- ва, когда ты как бы и не живёшь, ты уже в аду, «держи ум твой в аде». Всё же много значит хотя бы незначительный опыт. Тогда, в 1980 году, я вкусил за 4 месяца и 17 дней, проведённых в тюрь- мах и в психиатрии, что значит молитва. И все пять лет после того, ожидая ареста, молился, чтобы был дух молитвы, и всех про- сил о том просить, чтобы меня Господь не оставил МОЛИТВОЙ. Утром, когда ещё и рабочие не пришли на работу, входят в сторожку смелые и поворотливые, мало спящие по ночам ребя-

та, опытные в своём деле неблагом.

Предъявляют документы. Помогают собрать мои кружки, лож- ки, в машину и домой. Дома был племянник Рома 6-летний, жил у меня и учился подвигу. Когда меня уволокли, он и изрёк: вырасту, я тоже буду, как дядя Игнатий за Христа страдать.

Этот арест связан исключительно только с ходатайством вы- шеуказанных служителей алтаря. Надоел я им, как прегорькое зелье. На 9 января как раз и был приезд архиепископа Гедеона (Докукина) в Барнаул. Мы приготовились ему подать письмо с жалобами на нарушение канонов церкви священниками мест- ными, и на его бездействие там много было сказано.

При закрытии дела всегда обвиняемый должен ознакомиться с предъявленными ему обвинениями. Можешь сидеть целыми днями, выписывать, читать, кто и что против тебя, за тебя ли гововрил, со всеми документами лично поговорить. Вот тогда я и обомлел, от кого это всё было, что они там говорили, наши исповедующие нас, чего им нужно было от властей относитель-

55

но меня. Тогда, в первый арест, были «Архипелаг ГУЛаг», два стихотворения, то есть в них всего-то две строчки, разрушившие Союз нерушимый. Но на этот раз вовсе не было ничего, а они просто взяли тогдашнее и приложили, начали всё по новому. И лепили новые интервью, в которых не было вообще никакого криминала. Просто чрезвычайно угодившие властям пастыри, всегда и во всём делавшие, как просят выведенные из скорпио- ньих яиц, теперь попросили своих патронажей помочь и им уб- рать меня, и подальше, и желательно навсегда. Гнали чисто в политическую статью, а те уж попутно начали примерять на меня разные статьи: и по промыслу незаконному и собрания в неус- тановленном властями месте и прочее. Тут я нахлебался от вы- кормышей Сергиевской декларации, от этих обновленцев, скрыв- шихся под новыми обрядами и под обрядоверием, не утратив- шим силы даже от перестройки.

На площади в 12 квадратных метров, четыре человека шарятся 9 часов, с щупами, современой техникой. В каждую щель, в тре- щинку тычут прибором, ищут, нюхают, на зубок берут. Нашли большую просфору и: «...Возьмите сами и разломите при нас...»

– так научены, отметки по этим темам получали где-то. Раскро- шил им помельче – нет, контейнера с ураном не обрящете, слуги государевы. Снимают и все иконы с обратной стороны подверга- ют досмотру. Есть и с окладом. Попросили отодрать, а вдруг там нечто… Пишущая машинка доставляла много забот – как её так сохранить, чтобы и близкие не знали об этой государственной уг- розе. Сделал специальный стол с большой крышкой, и она закры- валась на гвоздик. Не могли найти этот гвоздик. Показал. От- крыли… а там крупный плакатик лежит с привествтием КГБ:

«Опоздали, Камарилья Гнусных Безбожников!!!» Начальник про- читал, – а начальные буквы другой краской кричащей. И ко мне: ну уж это вы зря! Да и я вижу, что зря. Радостно вытаскивают магнитофоны, всё же 15 штук, и пишущие машинки. Плёнки по- волокли ящиками, около трёх тысяч катушек по 375 метров. Ра- достные все. Добытчики. Когда меня поведут на подписи к про- курорам, то увижу у всех почти стоят на окнах мои магнитофоны. Смотрю на магнитофоны и на плёнки, и как Лаван при расстава- нии с дочерями про себя: мои, моё… Дорвались. Поживились. Потребовалось пойти в туалет на улицу. Подполковник повёл в сортир. Я там уменьшаюсь, а в их глазах увеличиваюсь. Такая-то охрана только у президента, чтобы в потаённом месте даже обере- гали и хранили, яко зеницу ока.

Книги, бумажки, переплетенные мои письма, а это более 60 то-

56

мов по 500-600 страниц. Там и письма с фронта моих дядьёв, погибших в юности. Реликвия домашняя. Всё подмели, сожгли потом на дворе в краевом суде, так они сказали. За что?

Сам я был много лет реставратором-переплётчиком, переплёл вручную, по старинному способу, самому крепкому, на шнурах более трёх тысяч томов. Да было что брать, автобус подогнали. Потом хвалились, что большой костёр горел у них там. Зачем? Что всё сожгли, в это я не верю. Подполковник КГБ Никулин говорил потом: среди вас и среди нас дураков всегда хватало. Переодеваю всегда сухие в галошах валенки чёрные, брюки ват- ные новые, пальтишко, хорошие рукавицы, и пора уходить. По- везли через город, вижу главная городская ёлка горит всеми ог-

нями. И мой путь мимо, мимо всего этого.

Машина въезжает в центральное КПЗ – камеры предваритель- ного заключения. Здесь по закону разрешается быть непрерыв- но не более 15 суток. Обычно бывают день-три. Мне пришлось на этот раз в КПЗ пробыть одиннадцать дней. Вводит следова- тель, который у меня делал обыск. Он и на проходной был, он и опись имущества делал, он и отвёз меня. Те остальные пять сле- дователей произвели обыск у других и уже закончили свою ра- боту. Далее поведёт дело мой, Курьят Владимир Кузьмич.

При входе в КПЗ – обыск, до того, в чём родился. Обыскивают тебя, и швы прощупывают, отнимают то, что и не повредит, и не запрещено. И платочек, и бумажки всякие отнимут. Двери в каме- ру – что на КПЗ, что в тюрьме – обиты с двух сторон железом, снаружи несколько запоров железом внахлёст. Всё это с грохотом, со скрежетом. Окошечко в двери, в которое подают еду, называют кормушкой. Она открывается откидыванием наружу и тоже через нахлёст запирается. Вся дверь, как офицер в ремнях, в железе.

Всегда и везде, без исключения, входя, совершаю крестное зна- мение и впереди себя крещу. Творя крест, читаю молитву: «Спа- си и сохрани, Господи», или Иисусову молитву: «Господи Иису- се Христе, Сыне Божий, помилуй нас, помилуй меня, грешного». Вход в камеру. Перекрестился: мир дому сему! Зашевелились. Камера в длину метра 4, а в тюрьме длина почти везде одинако- вая, а ширина везде разная. В КПЗ коек-шконок нет, а половина камеры на высоте колен занята лежанкой из дерева, и в конце у стены – замена подушки – прибита доска под 45 градусов. Сразу же расспросы: кто, что, откуда, за что? Помни, что отныне везде будут те, кто будет тебя выпытывать, выслушивать и доносить.

Что было тайной – пусть тут и во сне заглохнет в извилинах мозга. Дают место. Есть вши, нет – тут забудь, всё поровну.

57

Немного погодя спрашиваю: «Вас не будет смущать, если я буду молиться?» – «Да нам-то какая разница – молись, кому ты мешаешь?» Обычно кто-либо ходит, ноги бережёт, мнёт, чтобы не закисли. И вот когда бывает пропуск, никто не толчётся, то вста- ну в угол справа (слева стоит параша – бачок железный с крыш- кой, для нужды). Всё ещё раз припомнил, стал молиться о своих. Я-то тут всё знаю, как у них. Там ералаш, там уборка может быть через месяц будет окончена, а вот как тут я – они даже вообразить не могут, им тяжелее. Этот метод – считать, что всем тяжелее, а мне вовсе уж и не плохо – это я нёс до конца, и к этому не приневоливал себя, а так и было. И в это я искренне верил. Всегда говорил: «Мы тут без забот, нам тут вон как хоро- шо: охраняют лучше, чем президента, у окна что положишь – в форточку ночью никто не утащит».

Возможен ли побег? Говорят, что где-то, кто-то, когда-то бегал, но здесь такого не знают, и смотришь на «героев» улиц – какие они спокойные сидят... Вначале друг другу всё рассказывают, травят байки, потом выдохнутся, молчат, спят, ждут.

Еда, обед, сон. Радио в КПЗ нет. Утром приборка, назначают кого-то дежурным, дадут швабру, веник: затри. Потом вывод в туалет, да не задерживайся – но ждут всех, тут всё это сносно. Тепло в камере. Но табак – вот что будет мучить всегда и везде! Курят много и безбожно матерятся.

Меня нет с ними, я постоянно ухожу – становлюсь на молитву. Когда встану, то говорю «я пошёл» или «я ухожу». Теперь никто меня не зови, кроме дежурного. В двери глазок, подсматривание постоянное. Охранники вскоре привыкают. Встаю ночью на молитву всегда. Прошу Ангела Хранителя будить меня среди ночи, а днем себя томлю до упаду, никогда не сплю.

Начались допросы. Следователь приходит почти каждый день. Люди, которые никогда не сидели в тюрьме, рассуждают обычно так: если так на КПЗ трудно, то что же в тюрьме? КПЗ ещё как-то ассоциируется с десятисуточниками, с пьяным задержанием, а слово

«тюрьма» – это уже конец. А на самом деле, самое трудное – это этап, КПЗ легче, тюрьма ещё легче, а лагерь – это уже и переписка, и дело... Звёзды, солнце можешь увидеть, даже птиц и деревья.

Здесь очень и очень помогает знание «Архипелага ГУЛага» Солженицына и «Орлиной песни» Краснова. Земной поклон Солженицыну, многая ему лета за наставления, как выйти отсюда человеком. В свободные минуты вспоминал Александра Исаеви- ча и благодарил Бога, что живу, ознакомившись с его трудами.

«Мне легче» – вот что всегда помню. Потом буду этим уте-

58

шать других: помни о тех, кто тонет, кто в аварии, кто замерза- ет... Нам хорошо, мы в тепле, мы накормлены. Вот кто-то в Афганистане попал в плен, его увезли в Пакистан (о таком в

«Комсомольской правде» прочел перед арестом, и от горя пла- кал на работе, так их жаль). «Вот они согласились бы с нами поменяться?» – «Конечно!» – «Ну, а вот тонут, замерзают – они согласились бы занять наше место с последующим сроком на- казания, то есть всю нашу жизнь на себя примерить, но чтобы того избежать?» – «Так там же смерть, выбора нет, согласны же!» – «А вот человек на операционном столе: разрезали, а у него рак или ещё какая беда – он согласился бы так вот жить, как мы, но чтобы желудок работал как у тебя?» – «Конечно!» –

«Сколько в Индии, в Африке голодных – 80 тысяч ежедневно от голода в мире умирает, – вот с ними ты хотел бы поменяться на всю жизнь?» – «Нет». Сколько войн идёт везде: Ирак, Иран, Израиль... А вот в Чили, в Китае, в Египте в тюрьмах есть по- жизненные, кого-то на расстрел ведут – с ними не хотел бы по- меняться своей судьбой?» – «Что ты, отец Игнатий, да никогда!» Значит, нам есть за что благодарить Бога, нам не так уж и плохо. Да нашим родным куда хуже дома, чем нам! Мы тут и о жизни задумались... «Нет, дома лучше. Пусть лучше голодный, да дома...» Значит, этот довод не прошёл, это уже для совершен-

ных. Утешение ищут...

Дня через два – к прокурору Воронину, он подписал ордер на арест. На окне у прокурора стоит «Маяк-205». Мелькнуло: «Уже поделили». И сразу же себе: «А ты для себя их брал? Да и гото- вился, что отнимут». Успокаиваюсь. Короткий разговор. Смо- трит внимательно. Знал бы, какой грех на душу берет! Большой кабинет, два милиционера меня по инструкции под локотки ве- дут. Я брюки ватные, носки шерстяные несу. Признаю ли себя виновным с предъявленным обвинением? Конечно нет! Всё, что я издал – очень хорошее, и там нет ничего против страны. «Ну, посмотрим», – говорит.

В 1980 году в тот же день после прокурора отвезли в тюрьму. Опыт... Вот этот «опыт» ещё не раз подставит подножку. «Не всегда сходится», – говорил наш отец. Прошу следователя взять ватные брюки, носки шерстяные – зачем они в тюрьме, там тепло, это я помню. Не берёт, уговариваю. Едва согласился. (И ещё опыт: не надо уговаривать: молись. Скажи раз – а там как будет.)

Снова КПЗ. Теперь уже до вечера – и в тюрьму. Полдня оста- лось тут. Прошу: нельзя ли туда, где дыму поменьше? Вот ещё ошибка, не надо было и вида показывать, от чего мне больно.

59

Они нащупали больное место – туда и будут бить теперь не раз. Хотя иногда и помогало. Отвели в маленькую камеру. Холодно. Что же, тут разве не топят? Вечер, слышу, как уже собирают всех в одну камеру, кого везти в тюрьму, увозят – а я остаюсь. Как же так? Первая ночь. Морозно, дрожу, хожу. Один. Как же быть? Ладно, что задолго до ареста, почти с самой осени, стояли у меня у дверей новые валенки. Брат подарил эти пимы, я на них купил новые калоши и никому не давал надевать – это если меня при- дут арестовывать, чтобы всегда были сухие. Сэкономил, надел. Ох, как они мне тут сгодятся! И главное – пальто, подарок брата, о. Иоакима. Всё к месту. Лег, подрожал. Днём, вроде, легче было. Длинная же ночь! Но температура всё же плюсовая: вода в пара- ше не стынет, льдом не покрывается.

Днём подкинули одного. Назвался Василием. Вроде бы гулял где-то и шапку отнял, унёс у той женщины. Думает, что если первый раз так – значит, простят. Пошёл на допрос – ему ещё две шапки на голову натягивают: где-то своровали, а вот попал- ся шапочник, и ему бы скорее всё сдать: «Бери, мужик, всё равно больше не будет, а мы тебя бить на допросах не будем. Бери, стерва, а то дых вынем!» Вернулся, ахает...

Раз здесь КПЗ, то должны быть и десятисуточники. Нашлись такие – это ещё в первой камере. А пойди проверь, то ли ему десять лет накатили, то ли правда мусолится на 10 суток... А через него – вот она, рядом, воля! – кто-то, что-то передать хочет. И если этот шнырь работает уже на «кума» – оперуполно- моченного – то кому-то уже беда, кто-то уже отсчёт повёл на иную статью...

Стал припоминать в свободное время книги Писания, и дошёл до того, как Соломон говорит о делах человеческих, что они суе- та и томление духа. А тут дел нет, а томление духа ужасное. Отчего? От безделья. Если бы пo-духовному рассуждать, то до- шёл бы до того, что каждому надо дома своё КПЗ делать, то что- бы можно было время от времени удаляться в затвор, размы- слить о жизни. От безделья томление духа большее. Можно ду- мать, заглянуть в себя. Это уже через три дня начинаешь делать. Но сначала ошеломляет человека среда, скрежет железа, крики, подглядывание в глазок, запах параши – всё парализует волю неопытного. Одному страшнее, думают. Понял, что наоборот. Но это если есть во что вникнуть одному. Святые созерцали Бога и искали в себе светлое. А что сегодняшний человек увидит, что он найдет, кроме дыма и матов? Заглядывая внутрь себя, безбож- ник в ужасе отшатывается, как от ямы, могилы, ибо кроме пуга-

60

ющей черноты ничего нет там.

Первое, что сразу же представил – что уже никогда не быть на воле, никогда не ступить на землю, что я здесь умру. С этим чув- ством вошёл и вышел. Этому меня также научил из «Архипела- га» Александр Исаевич, благодарение Богу. Он говорит, что когда тебя арестовали, то, перешагивая порог тюрьмы, скажи себе: «Я пришёл сюда умереть». Тогда ты умрёшь как человек. Но если ты будешь цепляться за всё, чтобы только облегчить свою участь, чтобы только попытаться выйти – ты всё равно не выйдешь, ты умрёшь, но умрёшь, как подлец и негодяй, предатель и подхалим. И вот представил себя умершим. Сколько тут увидел в себе всего... Никогда уже не хочу быть тем, кем был. Какой же я счастливый – говорю себе. «Душа! пожри смысл и поглоти мудрость» 3 Езд. 8:4. Это будет один из главных стихов, крыль-

ев, на которых я летел.

Без наигранности, искренне себя проверял, и говорю, что всегда считал там себя счастливым, хотя постоянно хотел выйти на свободу, ибо неповинным был и неповинным считал себя перед законом страны. Но есть ещё закон Божий! Вот перед лицом Божьим я видел себя худшим среди тех, кого встречал. Столько слышать – и быть таким! Боже, что со мной, почему я не исправ- ляюсь? И какой же я счастливый, что не по делам мне даёт Гос- подь, даёт время для покаяния, могу молиться. Это как Чистили- ще по католическому учению. Я умер, но я ещё не определён до конца, ещё можно изменить свою участь. И плаvчу, и молюсь, я взываю, как тот должник, и нет мне выхода. Более всего томит греховность: зачем я так делал, для чего я там обидел человека, почему не смолчал? Особенно домашних, и детство, и юность, одно на другое событие – и нигде не могу найти себе утешения.

В этот раз было намного легче, чем в 1980 году, потому что знал и жития святых – какой бы случай ни случился, а такое уже было у святых, и есть на кого равняться. Дыму много – главная муvка здесь. И сразу же вспоминаю тех святых отцов в Раифе, которые были убиты, и как в пещерах их огнём и дымом морили. Поликарпа Смирнского представляю. Как они могли только терпеть такое?

Виновным себя вижу везде. Если бы можно было хотя изда- ли, даже через стекло, ну хотя бы поклониться, попросить проще- ния... Такая вина на мне, такой гнёт от прожитой неправильно жизни – дышать трудно. Какой же я счастливый, что могу мо- литься, и молитва ещё может быть услышана! Слава Тебе, Госпо- ди, Слава Тебе, Христе!

61

Вот на стене заметил надпись. Кто-то отчаянно тосковал, срок свой написал, рядом букву «X» и номер такой-то. Это означает всегда, что человек был из такой-то хаты-камеры и ему дали срок. Пишут срок и всё в колючую проволоку обрамляют. Помолюсь за него. Потом несколько дней смотрел на ниши в стене – что это? Подсказал один – это тут были камеры ЧК когда-то. Значит, ухо- дили в вечность. Каковы были их последние думы тут? Думаю, что святые это были люди. Мне насколько легче всё же...

Пока был в КПЗ, несколько раз Надя пересылала со следо- вателем передачи. В этом он мне благо сотворил не раз. То картошку нечищеную принесёт, то просфорки, то мёду и ореш- ков, изюму – так, по горстке. А в КПЗ дают есть только пшеницу распаренную в обед, такую густую, что её редко кто ест. Вот я поковырял немного и говорю, что это как кутья церковная, толь- ко мёду и изюму не хватает... Помолился... И тут следователь вызывает и приносит мёду в целлофановом мешочке и изюму со стакан. Зашёл к своему сокамернику и его угостил: вот, только помолился, чтобы кутья была настоящая, как Бог уже мне по- слал! Дивится, или вид делает, что дивится, но ест по-настоящему. И крошки все в рот. Нужда заставит алычу есть.

Подачками подкармливает следователь и зорко следит, чтобы ему допрашиваемый всё говорил. Чуть что не так – вот тебе, а не передачу!

У меня дело было попроще, и мной следователь был почти всё время доволен. Если бы я ему искренне не помог, он бы так и сидел доныне. Где бы ему 2 000 плёнок разобрать – нахватали, а что к чему? Давай расспрашивать, и пишет, пишет, а я ему всё новое и новое даю – что означает на ребре плёнки написанное, к какому веку относятся. Когда я ему рассказал, что «От тьмы к свету» содержит один рассказ, после 1917 года написанный – он, не долго думая, всё занёс в обвинительное. А там Тургенев, Некра- сов, Белинский, Ломоносов, Толстой, Лесков – всё так и сошло, как будто бы против советского строя. И сколько я ни доказывал, что это всё дореволюционное... Думал: да что они, подурели там все? А когда уже вышел, стал думать, и вот оно что оказывается: да это же я сам дал тогда повод, сказав, что есть написанное после 1917 года. А никто толком и не слушал. Суду плевать на всё это, у следователя гайморит, голова болит, а эксперты привыкли студен- там мозги пудрить – они и в руки, похоже, не брали всего. Вот какой-то старший сотрудник Красноярского университета Воево- дин – тот, похоже, что-то прослушал, так на него и ссылались. Это по «Масонству», по «Возвращению к разговору» и «XX век хрис-

62

тианства – мученики XX века». И тут горе-работнички мухлева- ли, липу гнали. А я серьёзно и полно следователю расписал своей рукой, что и где. Он всё отмёл, что до 1917 года, и только то, что после революции было написано, всё ставил в вину. И то даже, что было мне возвращено органами КГБ в 1980 году – книги Рагози- на П. И. (баптистский проповедник).

В КПЗ в милицейской форме, «менты» – так зовут их: «ля- гавые», «псы», никакого уважения к форме красивой. Удержи- вал, кого мог, говорю: он же тоже трудится, холодное сердце, горя- чая голова, плохих не возьмут сюда, тут же проверенные. А они мне про то, как из Рубцовска или с Алейска из КПЗ идут, им хлеб дают на дорогу, а тамошние милиционеры – себе, свиньям везут. Доход...

Дома дверь изнутри запираешь – а тут снаружи закрывают тебя, как скотинку. Тебе дома стучат с той стороны, а здесь сам, если хочешь вызвать дежурного, стучишь в дверь. В глазок из дому смотрел, а теперь смотришь в ту сторону – не видно, шоры

– а на тебя смотрят.

Меня не обижали, всем благодарен. Пить давали, есть давали, не материли, без дыма сидеть дали – куда ещё лучше... Поставил себе, чтобы не быть в тягость охранникам, сокамерникам, всем что- то сказать о Господе. Благовестие было каждый день, ни дня не было, не помню такого, чтобы кому-то не засвидетельствовать. Потом следователь принёс Новый Завет с Псалтирью – за это одно молиться за него надо всегда. Со мной был он довольно сносен, и думаю, что чуть ли не лучшего дали мне.

Не матерился ни разу, кажется, ни разу и не курил при мне. Обрати его, Господи! Плохо, что КГБ всегда в моём деле заме-

шан, никакие законы не подключишь – эти превыше всего. Но зато есть и плюсы, отношение было не то, что ко всем зэкам...

Можно ли подготовиться к заключению, чтобы так себя вести, как дома? Многие думают, что я шёл легко, и мне всё нипочём. Это совсем не так. Мне до конца понятно, что чувствовал о. Дмитрий Дудко, как он говорит: страшная тоска, до отчаяния доходящая. Такого у меня не было ни разу, но тоска обиды на себя была несколько раз. Весной, где-то в апреле, когда пошёл сок у берёз, так захотелось в лес, берёзовки попить! Стал молить- ся святой мученице Перепетуе – и тоска в тот же день ушла. Это помогало знание Житий. Очень тоскливо, что ты один, нет ни души, с кем бы можно было поговорить, поделиться, посовето- ваться. Грешным делом, даже говорил, вроде как шутя: «Что же вы там, не можете мне найти хотя бы одного верующего? Есть же

63

в других лагерях, тюрьмах...»

Делал много поклонов, день разбил на шесть частей, и раз в ночи – на молитву: «седмикратно в день прославлю Тебя, Госпо- ди». Потом сбавил до пяти раз – уже через месяц заметил, что трудновато стало, времени нет совершенно для размышления, для ходьбы. Молитва – по часу-полтора за одно моленье. И стал так молиться не более четырех раз днём.

У меня сначала не было с собой ничего, ни карандаша, ни ручки, ни бумаги, и, кажется, хорошие были мысли, да не записал, так и протекло. 20 января вывели меня, провели в другую камеру. Во- шёл – и ничего не вижу, жуть взяла, как мама говорит: мороз под кожей. Людей не видно, только в дыму, в чаду тени какие-то, а это в одну комнату сбивают всех, чтобы легче было везти в тюрьму. Кто из суда, тем успели родные передать кое-что.

Теперь всё зависит от конвоя: бывает хороший и плохой – на какой натолкнёшься. Иногда отберут, и сами съедят при тебе же. А тут принесли колбасы, хлеба и иного.

Вошёл, перекрестился, впереди себя ознаменовал. Народу вплот- ную скоро будет. Сел ниже, а дышать нечем, так накурено. Вен- тиляции нет. Как черви шевелятся, а где и что – не разберёшь. Сразу на меня воззрели, начали о разных пакостях: как и где было с каким попом. Было ли? Тут я за попов сполна получил. Эх, батюшки, где вы? За своё и за ваше несу.

Жизнь ваша открыта, под кровлей томится, с кровли возгла- сится. Угощать начали, не ем. Никогда и ни у кого не брать ничего без самой крайней нужды – девиз держи, не пожалеешь. Нужды же нет у меня, сыт, доволен. Потом видят, что я зады- хаюсь, один позвал меня на нары, там в стене окно, и воздух проникает низом. Лёг. А тут рассказы, как и за что судили – все герои, все мало виновны или не виновны, все такие молодцы в своих рассказах...

Вскоре кричат: «Парашу выноси, подготовь к сдаче камеру!» Когда готовились уже выводить из КПЗ, и я уже перешёл к две- ри, то встал и попросил слова. Все замолкли. Начал о нашем положении, что нас Господь послал сюда для исправления, ска- зал о надежде, которую дает Бог. Слушают молча, глядят. Загре- мели запоры, засовы, задвижки – грохот. «Выходи!» Отдали ме- шочки, у кого были – прежде всё отберут, потом отдадут – и на выход во двор. Машина вплотную к двери, и пошёл, пошёл, да- вай! Ах, не можешь? – раз тебя собакой! Всё, закрыто. Собаки будут потом, когда тюрьма тобой займется, а пока так трамбуют, затарили. Пошёл...

64

Молитвы одна другой горячее... А наши-то, знали бы, где я. Им сказали, что 11 числа я уже в тюрьме, а я ещё десять дней в КПЗ промерзал, легкие и бронхи проверял.

И вот даже в машине, сдавленные, ни дохнуть, ни переступить, ни шевельнуться, получив от сопровождающего мента строгий наказ не курить – тут же начинают курить! Воздуха нет, кру- жится голова. Валит машину, кидает. Начало сделано, ещё раз переливается вино в сосуд из сосуда (Иер. 48:11), успевай усва- ивать новые уроки. Когда в 1980 году привезли меня, то один из охранников сказал: «Это тебе, батюшка, семинария...». Значит, теперь или как новый курс, или как академия...

Остановка. Скрежещут ворота, заходит машина «зак» в тюрь- му, ворота автоматически задвигаются. «Выходи!» Шаг вперёд – и ты уже в шлюзе – в подвале тюрьмы. Гонят в самый нижний этаж, вода течёт откуда-то со стен. Втолкнули в «стакан» – от- стойник, откуда будут разбирать: кто с суда – тех по своим ка- мерам, если процесс не окончился, а кто осуждён – тут же в коридоре стригут наголо, и у кого борода – бреют. А мы, новички, должны будем пройти обработку: нас завтра будут обмывать, прожаривать от насекомых, как в армии. Всё точно в срок. А пока можешь подивиться налаженности, чёткости работы СИЗО (следственного изолятора) – тюрьмы с контингентом, с кадрами. Кажется, и почти уверен, что по сложности работы с людьми, запутаннее и мудрёнее, чем тюрьма, нет предприятия. Привозят из КПЗ не позже 10 часов вечера.

Если уж пришёл этап из другого города поездом, то снимут и привезут в любое время суток. Старожилы тюрьмы уже знают по числам, откуда этап. Если по тройкам – 3, 13, 23 числа – то из Рубцовки, к примеру; по другим числам из Алейска. Более все- го оттуда, где нет своего СИЗО. Этих, чтобы не нарушать устава (более 15 суток не держать в КПЗ) везут в Барнаул, оприходуют, помоют, прожарят и в камеры распределят. Поживут немного – потом снова в свой город, в КПЗ. Там их следователи исследуют не более 15 дней и, чтобы соблюсти устав, снова везут в Барнаул. Всё по форме и по норме. Живут неделю, две – снова в тот город везут. И так челночным методом, ходят этапом, пока осудят: следователи-то живут в тех городах, и им ни к чему ездить сюда, надо – привезут клиентов.

Только развели по нижним «стаканам»-отстойникам, как уже открывается кормушка в двери, и сразу же начинают кормить. Каждому дают в тюрьме полкирпича особой выпечки хлеба. Кирпич меньше обыкновенного, чёрный, и добавок к нему – ку-

65

сочек режут толщиной в мизинец, и половинку от него – «гал- стук». Кто первый получает, тот незаметно ставит все половин- ки «на попа» и смотрит, какой кус выше, та пайка и его – всё же принимал. Если заметят другие зэки эту процедуру, то отста- вят его, или в морду: бери поровну, не жри больше нормы. Сейчас хлеб не получишь, ты уже брал его утром, а вот то, что вечером давали в тюрьме – и тебе черпак дадут этой каши или лапши, или горошницы – воды на горохе. Бывает и одной горо- шинки не выловишь, а всё равно вкусно. Если у кого-то хлеб найдётся, то по кругу.

Только вошли в «стакан», я сразу попросил внимания. Начало было сделано уже при выходе из КПЗ, там не более десяти ми- нут говорил. Здесь же более получаса. За это время вызывали кого-то, уводили, оставались те, кто только что из КПЗ.

Дошла очередь и до нас. Проводят на этажи, и при самом входе на этаж есть камера без номера, «нулёвка». В неё загоняют при- ехавших, как в карантин. Камера большая. Входишь – стены ров- ные, не так, как в «стакане», всё буграми, чтобы не писали на сте- нах, чтобы была полная изоляция, кто кому не передал что-то. В стакане сидения из бетона сплошного, как бы блоки железобетон- ные, а в «нулёвке» стол есть, весь окованный и сваренный уголка- ми, и скамейки с двух сторон приваренные, вмонтированные в пол. Огромные, на всю камеру, нары на огромных уголках санти- метров по 20, железом покрыты. На них лежат уже. Свет суме- речный, только видно, как блестят глаза у приподнявшихся. Ка- кой-то цыган, ещё человек десять. Так на голом железе и лежат: кому ты нужен? Всё продумано – туберкулёз культивируют.

Два окна. Были под тройной решёткой, но нашёлся мудрец, даже из-за трёх решеток, накрытых плотными, из железа, жалюзи, пере- дал записку – «ксиву» в другую камеру. Начальство деньги не зря получает, не даром государев хлеб ест – нашёлся, кто отрубил и подобные попытки: чуть шире окна сварили на все окна в тюрьме решетки такой ячейки, что рука не пролезет. Передача из камеры в камеру была исключена этой решеткой на 100 %. В двери гла- зок, и в двух стенах по глазку. Через стену прокопана ниша, как у пулемётного гнезда, чтобы видеть, как мы тут перевоспитываем- ся. А чтобы не дуло зимой, надо застеклить. Зэки малодушные ломают стекло, достают и себе вены режут, или друг друга пласта- ют. Так их фанерой замазали намертво. Всё, все успокоились. К окну даже никто не подходит – недосягаемая роскошь.

Вошёл, перекрестился. Осмотрелся, где же мне приспособиться. Стол и скамейки из дерева, остальное всё из бетона; помолился и

66

спросил: «На скамейке (четверти две-полторы шириной) никто спать не будет?» – «Никто». Да и как на них уместишься – узкие, упасть можно. Что испытывают зэки, когда спят днём – не знаю, но вот что они терпят, не имея сил заснуть ночью – это вижу. А так как я днем ни разу, от подъёма в шесть и до отбоя в десять вечера не ложусь, то тело гудит к вечеру. Поклоны так утруждают тело, что только жду отбоя. Лёг, слышу: всю ночь, как и везде заведено, похваляются, как «сладко» жили, кто и как геройствовал, блудил, воровал, убивал... То говорят, что уже им доказано, в чём нет смысла таиться. Потом заснул. Ночью встал, помолился, и опять вдоль скамейки. До подъёма снова встал на молитву. Такой распорядок будет всегда, до единого дня. Утром подошёл ко мне один из тех, кто ночь промучился без сна: «Ну, батюшка, и богатырский же ваш сон!» – «Так я же днём не сплю, перетомлюсь, вот плоть и просит разрядки».

День длинный, распорядок не дает расслабиться. Никогда не по- зволяй себе думать, что здесь ты ничего не можешь сделать, – и приходится только ждать. Тебе дана возможность влиять на собы- тия в мире более, чем непосредственному участнику. Исаакий Дал- матский сидел в тюрьме и решал исход битвы. Молитва Василия Великого и помощь святого Меркурия прервали цепь злодейства Юлиана Отступника. С первого дня начал совершенствовать поря- док молитвы, и уже через неделю у меня было полностью упорядо- ченное правило, которое чуть менялось, когда вторгались измене- ния в распорядок моего содержания: допросы, вывозы...

Утром зэки интересуются, кто дежурил, кто там играл, бегал по коридору, визжал, шлёпал... Это из разных коридоров дежур- ные ребята и девчата в форме, которых зовут за их дубовые мозги и совершенную неразвитость «дубаками». Да и тут не все такие. Кто-то с утра пораньше подпарывает плечики фуфайки, стеган- ку, чтобы достать припрятанный чай, который вчера при входе в СИЗО смогли пронести через досмотр. Когда меня осматривали, все вещи проверяли, то некоторые старые работники тюрьмы уз- нали меня, и один говорит: «Как же ты говорил, что больше нэ попадешь сюда?» – «Не говорил я так». – «Как же нэ говорил, говорил...». Взял Новый Завет, а в нём у меня ещё с 1980 года от бывшего начальника тюрьмы лежит записка, чтобы у меня не отнимали на этапе Новый Завет. Просфоры просмотрел – отдал. А так, у кого что понравится, будь то даже самая разрешённая вещь – мундштук, или расчёска, или папиросы – «не положено» и баста. Отняли яблоки – «а то отравишься». Потом вижу: ходят, едят эти яблоки сами. Власть! Хотя и не таможня, а тоже кое-что

67

урывками берут: где стержень, где ручка приглянется, а то и одежку, чай. Где знать про то проверяющим прокурорам по надзору, он давно спит около жены. Всё получку ждут, выправляют общество, ждут перестройки, лучших времён.

Вода здесь свободно; уже не в бачке, как в КПЗ, и туалет по- настоящему: унитаз. Кружки у кого-то есть железные – чай ва- рить будут, чифирить. Рвут рубашку, у кого лишняя, лезут под железные нары, там на батарее на трубе устраивают кружку, и дым коромыслом. Пьют – сердце готово выскочить из груди. Да куда тут сердцу, тут и мысль повязана красным бантиком... Смот- ришь – кто-то за сердце уже держится. «Мотор барахлит», – ска- жут. А кто под нарами чай варит, кричит, чтоб ещё «дрова» гнали. Кто-то газету дал, коробку от сигарет. Не кипит – рвут рукав ру- башки, воротник фуфайки – вату долой, материя горит. Сало у кого-то – это уже топливо – в материю, получился трут, жгут.

Проверка, вызовы начались после кормёжки. За день прохо- дим душ, кабинет рентгена, снимают отпечатки пальцев, фотогра- фируют с надписью твоей фамилии и инициалов. Смотрят всё, до самого потаённого, не болен ли. Если думаешь лукавить, что бо- лен, то это всё обрушится впоследствии на тебя. Молчи, не гово- ри, если, конечно, терпимо. Про малые боли забудь. Зубы, если они есть – зажми – дольше сохранишь. Провели прожарку. В Барнауле – лучшая из всех, какие видел.

Прошёл пять тюрем, и лучшей признаю барнаульскую: по оби- ходу, и по порядку, и по прогулке лучшая. Всё же девичий мона- стырь, кровь святых дев вопиет и ходатайствует. Мы тоже почти монахи – твори правило. Вызывают меня в оперчасть. Главного опера подполковника Бражникова нет уже, а чины пониже. Этот самодурствовал ещё в 80 году, так и стоит перед глазами, зверем дыбится передо мной, вгоняет в дрожь. Ушёл на незаслуженный отдых, доедает своё перед вечностью беспокаянный. Главного зовут «кум», а эти все оперы – «подкумки». Знакомятся. Держи язык за зубами, каждое слово будет потом тебе возвращено, и никакие отговорки, разъяснения не помогут. Я сказал: «В вось- мидесятом году посадили на Олимпиаду, а тут, может, на время съезда?» Это мне потом вернули с довесками. Если такие мысли есть, то выкинь их из головы. Теперь так просто не отвертишься, срок уже «размочален», «повенчают», то есть навинтят срок.

«Ну, куда же тебя, Лапкин, девать?» – «Да туда бы, где меньше табака, дыма». – «Да тут 99,9 % курят. Ладно, что-нибудь при- думаем. Ну смотри, тут сильно-то агитацией не занимайся». Го- ворят хорошо, душевно. Я спросил: «Говорят, что в этом году

68

тут вши есть?» – «Боремся».

Вот меня вызвали, наконец, будут определять с камерой-хатой на постоянное жительство, а так я пока как БОМЖ, в нулёвке мыка- юсь. Что придумали оперы, куда меня? Всё же оперчасть – это моз- говой центр тюрьмы, люди думающие. Потом я, не зная их работы, о чём они в кабинетах говорят, но сопоставляя разговоры, допросы других людей, немного представил их работу – это местное КГБ.

Ведут по коридору, вот и 106-я камера, в которой я сидел в 1980 году. Сидел я в одиночке – милое дело, не нарадуешься. Поёшь, молишься, никому не мешаешь, дыма нет, чистота. Одному сидеть

– благо великое, исцеление души, келья. Я даже КПЗ перевёл так:

«конец помыслам земным», или «келья – пора задуматься».

Довели до 112 камеры-хаты, вводит дежурный. Этот уже без власти, только исполнитель, что скажут, то и сделает. Открыл – камера небольшая, не то, что те, мимо которых нас вели, куда моих ночевальщиков вводили – там по три этажа, и видно, как сизая дымка клубится, люди в темноте почти сидят, страшно так.

Отворили камеру, шагаю, сотворив крестное знамение. Охран- ник мне: «Тут, смотри, ничего не бери, хозяин позже придёт». Оглядываю камеру. В руках уже матрац, одеяло, подушка, две простыни, ложка, кружка, свои сумочки – «сидорки». Всё точно так же, как и в 106-й. Но на том месте, где тогда я лежал, у стены, у окна слева – застелено аккуратно. Все остальные койки пустые. Четыре шконки – это слева, и плюс две справа, и стол слева. Слева умывальник и туалет – если смотреть от входа. В стене напротив входа окно. Это на втором этаже. Место выби- рать можно – пять шконок в моём распоряжении. Ложусь сра- зу на ту, что к окну. Ширина камеры 1,75, длина 6 метров. Вы- сота около 3 метров. Воздух не задымлен, даже свежий, пол чис- тый. Натянута веревочка через всю камеру – простыни сушатся, олимпийка синяя. За окном, то есть за первой крупной почему- то решёткой висят на веревочках колбасы, масло в целлофане, лук растёт в пустых консервных баночках, круvжки. Сумок око- ло тринадцати и тапочки. Долго разглядывал.

Спаси, Господи, и тут Ты, Христе мой! И здесь есть люди! Думаю, что во всей тюрьме действительно это была лучшая камера. Не по делам даёт Господь, а по милости, и вводит, как Неемию, в милость перед начальствующими (Неем. 1:11). Это как Юлий, поступав- ший с Павлом человеколюбиво (Деян. 27:3). Здесь я пробуду от 21 января до 1 августа, сознавая, что нахожусь в добром месте.

Кто же это тут обитает? Когда я был в Кемерово, то попадал в камеру с милицией – один за убийство друга, другой зарезал жену.

69

Вот такие милиционеры, и с ними молодой человек, сын какого-то

«пупка» (начальника). Чтобы ему не попало в общих камерах, его поместили с «ментами», а этих всегда отдельно содержат, чтобы не убили их преступники. Думаю, что здесь, видимо, сынок директора

– или где на допросе, или на свидании. Но вот уже и шесть часов, ужин прошёл, а никого нет. Помолился ещё. Слышно, как шоры- задвижку прорезиненную, с прорезью на глазке, отодвигают, смот- рят на меня. Походил, скоро и отбой.

Но вот кто-то подходит к камере, гремят запоры, затворы и на- кладки, и входит человек. Сухощавый, ростом с меня, подвижный, здоровается: «А мне уже сказали, ещё в стакане, что ко мне попа посадили». Помаленьку пошло знакомство. Директор рыбоком- бината нашего Мамонтовского района, Владимир Митрофанович Сивер. Сидит уже больше года, сейчас идёт суд. Их шесть или девять директоров и начальников клубов, и иные. Он за «парово- за», за главного в обвинении, других за собой тянет. Старше меня на несколько месяцев. «Вас не будет смущать, что я молюсь?» –

«Да мне-то какое дело? Молись, тут всяк по своему с ума сходит». С первого дня, с первого часа я ко всему внимательно при- глядывался, и более всего меня интересовала психология людей, их взаимоотношения. «Душа, пожри смысл и поглоти муд- рость». Сивер знает до тонкостей всё про тюрьму, это старый зэк, наблюдательный, решительный, смелый, гордый, но абсолют- но бездуховный, всё из плоти, грубости, силы. Познал силу влас- ти, входил к замминистрам в Москве без стука, знает всех пер- вых секретарей райкомов не понаслышке, а по обедам дома у него. И космонавты алтайские Герман Титов и Севастьянов у Сивера были на охоте, на рыбалке, всех везли к нему отдохнуть, поохотиться, рыбки покушать. Сивер – первый рыбак Алтая. Умел жить, поудить рыбку в чистой и в мутной водичке. Не пьяница, деловой. Если бы ему оказаться в Америке или в Япо- нии, то вскоре был бы не на побегушках. И если бы не тысячи инструкций-препон здесь, то давно бы программа была выполне- на такими, как Сивер. Циник и богохульник, но твёрд, не выдал никого. Получил 12 лет усиленного с конфискацией имущества и пять лет после отбытия срока не занимать руководящих дол- жностей. До 13 мая 1986 года пробыл я с ним в 112-й камере. Дня через два он, слушая меня, заинтересовался, и я предложил ему начать проходить Священное Писание. Около месяца по часу

до отбоя, уже лёжа в постели, рассказывал ему.

Он получал стиральный порошок, какую-то соду, и часто сти- рал своё белье. Руки в кровь изъедены, а моет, гладит брюки, всё

70

блестит. Я потом думал: вот у него новые простыни, а сна ему нет, припрашивает себе снотворные таблетки. А у меня нет ни- чего того, и сплю, как после работы. Ноги гудят. Утром я вста- вал пораньше, когда первые признаки улавливал, что скоро бу- дет 6 часов: где-то далеко чашки гремят – рядом с нами была чайхана. Встаю, умоюсь, всё в порядок приведу, оботрусь до по- яса. Так же и перед сном ноги помою холодной водой. Сон в великую усладу. Только лягу – секунд через пятнадцать я уже сплю. Володя не мог надивиться на мой сон, страшно завидовал. Утром помолюсь. Сивера уже на выход. Их сбивают в «ста- каны», оттуда потом ведут в шлюз-переход, грузят в «заки» и везут в суд. Каждый день новости привозит. Чайник, который в каждой камере был, заверну в фуфайку, чтобы Володе хотя тёп-

лый чай сохранить.

Как только выходной, так беда мне: он курит, и уже не разбе- жишься в камере. Хотя между шконками было расстояние, что- бы боком только пройти, я ходил сначала туда-сюда метра три, а потом и меж койками. А в выходные он лежит, повернётся го- ловой к стене, где окно, и видит, как я молюсь. У него думы свои, а тут я перед глазами кланяюсь – ему это вот как тошно.

Вот однажды он и взвился: «С ума можно сойти! Сколько живу, отроду не видел, чтобы столько молиться! Тебя проверить надо у пси- хиатра. Стоишь целый день, как лошадь от мух головой машешь...». Я тогда сказал: «Владимир Митрофанович, я же Вас терплю, потер- пите и вы меня. Как-то же надо жить». Поделать он со мной ничего не мог, – я молился тихо, молча, – а то, что кланяюсь, а ему не по нраву, то это его дело. Не могу же я ради прихоти его оставить молитву.

Это был единственный случай, когда он так открыто восстал против молитвы. Я продолжал молиться, и он утих. Но бес его здорово мучил. Вскоре он сказал оскорбительное слово на Еван- гелие, и я сказал: «А здесь ты погорел, этого тебе Бог так не оставит, накажет тебя Господь, богохульника и циника». По- том он горько будет вспоминать те свои безумные слова, и чем ближе будет суд, тем томительнее будут для него дни...

Многократно хотел вернуть он те беседы по Библии, но я уже

«ушёл». Тюрьма, здесь всё строго изолировано. Попав в одну камеру, уйти в другую по собственному желанию невозможно. Но если человек провинился, и его начинают убивать в этой ка- мере, или просто взъелись на него преступники, то этот гонимый начинает ломиться из камеры – колотит руками-ногами в дверь, и не прекращает, пока его не выведут. В коридоре его будут, может быть, бить охранники, но это всё легче, чем захлещут аре-

71

станты, взбесившиеся на такого же.

Но и «выломившись», такой зэк не разрешил проблемы, а толь- ко усугубил свою участь. Как ни изолируют людей по камерам, и какие только не введены инструкции, чтобы не перегова- ривались, не сообщались, но в тюрьме идёт великое, непрестанное движение. Кого-то на допрос вывели – дороvгой встретился, крик- нул или заглянул в камеру, когда охранник-дубак зазевался... Попадёт за это, будет карцер – это не в счёт, главное, найти тако- го «выломившегося» во что бы то ни стало. Повели на допрос, случается, что сразу следователю не передадут, там тоже замин- ки выходят, тогда тебя в «стаканчик», в махонький карцер тол- кнут, сиди час-другой. А пока сидишь, ждёшь вызова, читай на стенках эпистолярное искусство тех, кто прежде тебя здесь срок отбывал, напиши своё – чтобы только тебя не засекли. Ты оста- вил надпись на стене, а забелят её известкой может быть через месяц – сколько тут человек побывает? Да и ищешь ты не один, а все тридцать человек из той камеры. Раскинь-ка сеть на все концы. Кого-то из камеры везут в суд – всех сгоняют в стаканы

«ломанушкой». Об этом будут и на прогулочных двориках пи- сать, и в окна кричать, искать такого. Искать, чтобы мстить через тех, кто теперь с выломившимся сидит.

Затравленным зверем бегает такой несчастный – хорошая добыча для оперов, такого вербуй куда хочешь, он уже ничего не просит, только спасите, – из таких делают долговременных «уток» в СИЗО. Уже осуждённые, они толкутся по тюрьме и не отправ- ляются на этап, выдавая себя за подследственных. Так, подса- женную мне «утку» – Володю Фисенко – разоблачил банщик гражданский при мне: «А ты чего столько времени околачива- ешься, тебя же месяцев пять тому назад осудили уже?». Всё, вскрыли. Беги, Володя!

Или сажают с такими, как я, кто не кричит в окна, не отвечает на стуки в стену. Таких не отвечающих зовут «мороженые». А когда узнают, что здесь я сижу, то перестают стучать – тут попы сидят, им нельзя нарушать правила режима.

Когда человек входит в камеру, то, как правило, останавливается у дверей, его расспрашивают, откуда он, не выломился ли, где был

72

до этого, в какой камере-хате. Потом могут и на богатство вша- ми проверить, не пустить – то есть начнут звать корпусного де- журного старшину, прапорщика по этажу, по корпусу, чтобы в прожарку сводил новенького, помогают от вшей освободиться. Но это, может, и не везде так. Вшей ещё терпят, а если соврёт, тогда беда, «хана тюремная», могут и до смерти заклевать за то, что скрыл, что он выломился где-то, бежал от преследований, не довёл до конца там, не разрешил вопроса, или начальству нажа- ловался на кого-то – это смертный грех там. В тюрьме постоян- ное движение, знают, какого числа и откуда этап, что делается в каком лагере, и кроме того в дуvше, в прожарке, и стрижке, и бритье, и ремонт протекающих труб или забившейся канализа- ции – всё делают зэки. А это почти что твой брат родной, и он тебе скажет то, что и на воле не узнаешь так быстро. Узнал один

– знает вся камера, вся тюрьма. Кричат в окне так, что слышно на всю тюрьму. Кто-то кого-то вызывает, тот услышал и без лиш- них слов в ответ кричит: «Говори!» В нескольких словах дают информацию. Пока дежурненькая подбежит и закричит, этот уже отошёл, лёг на шконку – поди узнай, кто в эфир вышел. Кричат одному, а слышат все. Вот на неделе повесилось трое в тюрьме, среди них и полковник Фёдоров – начальник милиции города Бийска – узнали в тот же день.

Более сложного организма чем тюрьма не знаю. Операм там спать некогда. Выходных нет, всё по числам. Вот по делу идут пять или десять человек. Когда один, как я, то мороки нет, а вот этих так нужно рассадить, чтобы они друг с другом до суда нигде не встретились. А из камеры вызовы бывают – и на свидание, и к следователю, и в баню, и просто к оперу или к начальнику, или постричься, или к врачу. Довольно часто идёт тасовка контин- гента по причинам, ведомым только «кумовьям» и «подкумкам». А у тех своя задача – кого куда посадить, выяснить, если где что не раскрыто, что где готовится. Держи ухо востро, грешник!

Этапы идут и идут со всего Союза, и всех надо принять, распи- сать, поставить на довольствие, помнить, куда этого прибывшего осуждённого отправлять, кто его заказал, и заранее вывести, по- мыть, если было какое наказание, то всё ему в дело внести, вер- нуть сданные в камеру хранения вещи, отнять что давали здесь, до книги и ложки, выдать отъезжающему паёк на столько дней, каков путь. Если положили в больничку, то и это всё где-то дол- жно быть отмечено. Каждого обыскать, взятое разделить, выдать всё заново: матрац, одеяло и подушку. Где-то ничего этого не дают, но в Барнауле дают, а то и простыни с наволочками. Раз в

73

десять дней подходят к двери, стучат и кричат: приготовьте бельё. Потом собирают. Что сдал – получишь на другой день или даже в этот. Кто хочет личное бельё сдать –простирают, принесут. Кого мыли в дуvше, то снова через неделю, точно. Допустим, ты приехал утром в понедельник, тебя помыли в душе и в камеру, а этим очередь идти в душ в этот день. Снова мойся. И если тебя в этот же день отправлять по этапу, то снова помо- ют. Мыла дадут с пол-спичечного коробка, и в камеру дадут для стирки четверть куска на брата – стирай.

Можно три раза в месяц покупать всего на десять рублей в отоварке. И никогда не ошибутся, осталось у тебя на этот месяц ещё что брать или ты израсходовал всё.

Вызвали человека или к следователю, или к врачу, или на сви- дание – увели, и в это же время за ним прислали: нужен в другое место. Мигом найдут. Из прогулочного дворика – прямо в руки прокурора по надзору Краснопёрова, как было со мной 3 марта... 21 февраля приходит с суда Владимир Митрофанович и гово- рит: «А я сегодня тебе привет привёз». – «От кого же?» – «Ког- да меня вывели, то у нашей камеры стоял старик, его вели в “стакан”. Он шёл этапом из Москвы. Я спросил, по какой он статье. Он сказал, что по 190-1. Тогда я ему сказал, что со мной в камере тоже сидит человек, по этой статье». – «А за что?» –

«Да “Архипелаг ГУЛАГ” распространял». – «А я Солженицыну помогал материал собирать. Меня исключили из Союза писате- лей, а сейчас везут в ссылку куда-то. Я писал заявление, чтобы направили к жене, она ссылку в Усть-Кане, в Горном Алтае от- бывает – Зоя Александровна Крахмальникова. Она выпускала журнал “Надежда”. Может быть, меня к ней отправят? Я тут три дня пробыл, а этапом иду уже третий месяц. Хорошо побыл в Барнауле, сразу же поместили в санчасть, чтобы поправился. Как на курорте отдохнул».

Я писал на одном листке тетрадном: «Ко всем, кто хочет об- ратиться к Богу» – краткое содержание того, что нужно знать для покаяния и примирения со Христом. Написал и дал Сиверу около пяти листков, чтобы он раздал своим подельникам. Так этот Феликс Светов попросил себе и жене. Когда же главный опер тюрьмы подполковник Бражников принёс сданные ему кем- то три-четыре таких листка, кричал на меня, обещал 10 суток карцера, то Сивер сильно забеспокоился, чтобы я не подумал на него, что он сдал мою продукцию, заложил меня.

Когда выходили на прогулку,и я на каждом повороте лестнич- ного марша крестился, и впереди себя крестил, то охранники

74

как-то спросили Сивера: «Весело тебе теперь с новым сокамер- ником?» – «Да я с ним скоро разговаривать разучусь, – отвечает он. – Он же целыми днями молится или ходит!»

А я нахаживал до 10 и более километров по камере ежеднев- но – замеряли люди.

Когда же я не перестал молиться, а Сивер страшно был взвол- нован, бесы мутили его прежними грехами, то он стал писать прошение, чтобы его опер вызвал на приём. Пишет, да от меня таится. А писал, как потом сказал, чтобы убрали его от меня, то есть почти бежать хотел. Отдал заявление и почти в ту же мину- ту, когда заявление ещё и не дошло по адресу, открыли дверь, и рослый мужчина в добротном пальто вошёл в камеру. Это слу- чилось 24 февраля 1986 года. Сивер тотчас начал допрос: фами- лия, почему ушёл из той камеры? Оказалось, что этот бежал от тех, кто бил его там компанией. Говорит, что вызвал его опер и сказал: «Я тебя к попу посажу, там спокойно». Когда же на- звался он – Лозин Анатолий Максимович, то Сивер стал такие данные выкладывать ему про него, что тот только хлопал глаза- ми. «Ты учился в Москве, кандидат наук, преподаватель второй группы космонавтов...» – хоть досье заводи... Потом Сивер рас- сказал, что жена этого «космонавта», как мы его звали иногда

«академиком», или кандидатом, приезжала на отдых к Сиверу, и с каким ушлым Соболевым она там поправлялась от домаш- ней сутолоки на свежем воздухе. А из-за этого соперника те- перь «космонавт» и приземлился на нижнюю шконку, побил его крепко за жену, застав его при своих обязанностях, вместо него, законного мужа.

И все их разговоры в течение двух месяцев шли по подобной тематике. Лозин был осуждён на два года общего режима 23 апреля. Разговоры были только о пьянке и о «бабах». Ничего духовного, никаких проблесков. У одного 26, у другого 18 лет стажа коммунистической партии. И обоих ещё пока не исклю- чили. Лозин про космонавтов всё рассказывает, про генералов, про маршалов авиации, а Сивер про первых секретарей райко- мов, крайкомов, исполкомов, про тех, с кем пил, ел. И ни одной живой, духовной личности у Сивера.

Хотя Лозин и указал среди знакомых космонавтов таких, с кем бы хотелось поговорить при случае.

Некоторые фразы из Евангелия и из святых отцов Анатолий Максимович записывает. Дал ему бумажку, ручку – своего-то у него ничего нет. Это не то, что Сивер, – у того всего полно, три носильщика нужны. Когда-то «космонавт» жил на 700-800 руб.

75

в месяц, сейчас не то...

Идёт смена. Слышно, как в соседних камерах дальнобойными матами с начинкой полощут. Где-то не встают со шконки при входе «контролёров», где-то не убрали мусор... Отворяют к нам... Тихо, спокойно, поздоровались. «А этих хоть и не проверяй, все- гда у них чистота!» Ни матов тебе, ни криков, иногда и дверь не откроют, через глазок посчитают: трое. Как-то стали мы выгова- ривать проверяющим: что же это вы не заходите к нам, за людей нас не считаете?» А Сивер встал в угол вплотную к стенке у двери – его не видно, пришлось открывать. «А я здесь!» – «Да куда ты денешься...».

Пока дверь открыта, пока считают, пока жалобы наши примут,

Всё же мне было легче, «малолитражка» спасала (маленькая камера), и ребята берегли меня. Сивер курит – сядет на возвы- шение, где клозет вбетонирован. А без него стало ещё лучше даже, хоть он и пугал, что когда он уйдёт, то никто так не будет беречься, где курить. А без него новый Володя приучил всех к такому порядку: прежде чем прикурить, встать на парашу, и руку с зажжённой спичкой поднести к решётке, и, если туда тя- нет, там и курят. Дуют туда, а когда не сосут зловонную пакость, то руку держат близ решётки, и туда всю мерзость уносит. А если не тянет – тогда к окну, и в хате было так, как будто куря- щих и не было. Узнала про это охранница одна, вызвала кого-то, захлопнула на задвижку с той стороны эту дырку у радио.

Моем иногда несколько раз в день, воздух сравнительно чист, самим приятно. В тапочках ходим. А когда идём на прогулку, случается увидеть, что делается в больших камерах. В три этажа, дым коромыслом. Не дай, Бог...

Когда я молюсь, то случается, что новенькая «дежурненькая» из «дубачек» долго смотрит в глазок, потом откроет «кормуш- ку» и кричит в ночи: «Дядя, а дядя... дядя, а дядя!» А я молюсь. Тогда мои сокамерники повернутся к ней: «Чего орешь? Он же не ответит, видишь, молится, закрой кормушку, макака. Нахо- дятся же такие бестолковые!»

Чтобы мне удобно было стоять, ноги бы не мёрзли от бетонного пола на молитве – кладу валенок, и стою на нём. А потом так же применял сапог. Входит начальник по режиму подполковник Клименко А.И., осмотрел всё: в камере чисто, койки заправле- ны. Увидел под столом мой сапог: «Почему сапог один стоит?»

– «Молюсь я на нем, а то от полу холодно». – «Меня это не

76

касается. Чтобы оба сапога вместе стояли!» Повернулся к выхо- ду. Попутно календарь-бегунок сорвал со стены, свита за ним... Мужа с женой, детьми разлучили, и всё ладно, а сапог от сапога заскучал – соедини, свидание сапогу сделай! То ли специально выбирают таких на должности по режиму, или они вовсе и не такие, да должность их так исковеркала?

Не раз был на беседе с начальником тюрьмы Соломиным Алек- сандром Семёновичем. Отец родной – а полковник. Побеседует, и утешит, и что можно сделать – всё сделает и тотчас же. Когда меня в 1980 году вызвали после ареста и доставки в тюрьму к Соломину, он выслушал всё, сидит, спокойно так улыбается: «Да ты не расстраивайся...». Потом достал книгу, Уголовный ко- декс: надо посмотреть твою статью, не было у меня таких ещё.

«О, да статья у тебя легкая, всего до трёх лет, а то ещё, может быть, и отпустят». Спросил меня тогда Соломин, как спалось, не мешают ли. Я сказал, что кто-то несколько раз в ночи взывал ко мне: «Вставай, молись, чего спишь!» А простыни не дали, и ни у кого их нет, и кружка старая. Он тут же взял со стола алюмини- евую кружку, постучал по батарее, и тотчас явилась завхоз. Он ей: «Ты хоть маленько делай различие, кто перед тобой! Ну и что, что ни у кого нет простыней. Они же жгут их, а этот разве жгёт? Сейчас же выдай!» Тотчас дали всё, но потом она ехидно так меня спрашивала при встрече: «Ну, как ваше драгоценное здоровье?» А того солдата, который кричал, нашли и убрали. Об этом, хотя я уже и говорил, да приятно ещё раз о хорошем чело- веке поговорить, повторюсь в сладость.

С Соломиным встретились у мемориала как-то. Разулыбался, как самый близкий человек. Я был с товарищем и говорю: быв- ший начальник тюрьмы. Похвалился им. Но он, высокий и строй- ный, крупный весь, так приложил палец к губам: тшь. «Ты, род- ной мой, про это вслух не говори, не надо». И по телефону все эти годы мы с ним переговаривались очень задушевно. Теперь он уже отошёл в путь всей земли, с женой иногда перезваниваемся. Так вот... А слова о Боге принесли ему много хорошего, и он, жена говорит, по-христиански помер. А Лозин, потом уже узнал, отсидел, вернулся, жил в общежитии, запил, и повесился. Сивер же вернулся, был снова директором и помер от рака, курил по две пачки в день. После освобождения он к нам и в деревню приезжал со своей женой Ниной Ивановной не раз, и мы у него были в Мамонтово. Очень был дельный, деловой, но жил только этой временной жизнью. Иногда говорил мне: плохо ты о мне молишься, вот опять вторую пачку за день доканчиваю. Сгорел в

77

дыму никотиновом. Как-то на прогулке знакомый охранник Лобанов Иван Вл. дал мне три листочка березы. ( Очень хоро- ший и душевный был старшина этот, охранник. Потом я к нему на дом ходил. Он умер. в январе 2002 г.) Так я и пронёс их через все этапы, и вернулся с ними... Внизу дворика есть амбра- зуры для выброса снега и стока воды, вот туда наклонишься и, бывает, что-нибудь увидишь: то где-то автобус едет, то человек пройдёт. А были и такие, кто своих видел. Такого счастья удос- тоился и я, увидел Наденьку вдали, дал ей знать о себе, высунул руку с майкой в дыру внизу.

Лучшей прогулочной площадки, чем в Барнауле, нигде не ви- дел. Тут и воздух лучше – всё же в лесу.

Разговор запрещённый постоянно ведётся. А то кто и на пол- ную мощность вопит: «Я здесь!» Ходят поверху и понизу охран- ники, а кто из крикунов – сразу в карцер, а там вообще на весь срок карцера нет прогулки. Молчи, люби дисциплину. Охранни- ки любили стоять возле нашей «кельи», слушать свидетельство. А то и отворят, слушают. Многим давал календарь, от руки на- писанный: когда посты, когда Пасха, до 2 000 года писал, на память знал. И ни один листик с праздниками никто не передал начальству – никому это не страшно. А написанные от руки мною листики с краткой информацией о душе и о спасении, по- чти половина попала к Бражникову. Иногда из прогулочных двориков 13-ых и 15-ых видел крест на Покровском храме, и просился в эти дворики. Пускали иногда, но тут тоже неудоб- ства: двориков много и вывод всех по порядку, а тут тебя отдель- но выводи не в очередь. А всё это пишется: где ты был и почему не по порядку. Но несколько раз смилостивились и отводили – гляди, батя, молись, да и за нас поклонись. А когда я написал заявление на прогулку и стали выводить по часу, то начали заго- нять нашу камеру в 20-ый дворик, у которого вообще нет око- шечка для снега, а значит, и ничего мы не увидим. И не по по- рядку водили нас туда, а по сердцу дубацкому. «Переморщимся», как говорил отец Александр Пивоваров, отсидевший срок за рас- пространение религиозной литературы... А потом завели опять в тот, где храм видно. И когда подошли: «Выходите, прогулка окончилась!» – «Так часа же нет, я по солнцу определяю!» –

«Мы тебе разрешили на церковь посмотреть, а ты... Ну иди же, мы тебя ещё заведём в этот прогулочный дворик». «Перемор- щимся». Всё же храм видел.

А пока ты на прогулке, в камере идёт «шмон» – проверка. Всё навыверт, всё растребушат. И сколько у меня бумаг было, все на

78

виду – все посмотрят, а ничего, ни листка не тронут. Молодцы. Написал я заявление о прогулке, как бы жалобу, что по уставу положено один час быть на свежем воздухе, а нас только выве- дут, и уже минут через двадцать заводят. А у меня с лёгкими непорядок. Прошу давать один час, как оговорено в правилах для узников. Потом это заявление, отданное офицеру, возврати- ли мне со словами: «Не нужно давать ход этому заявлению, мы

будем вас выводить на час».

Это уникальный случай. Потому что дело моё было на конт- роле в КГБ, и они опасались, что от меня будет утечка об этой неисправности, и им это не к награде.

Это заявление я на столе клал, а они его читали и не могли изъять. Вначале это заявление буквально ошеломило их, может быть даже наглостью показалось. Тут ведь человек вовсе беспра- вен, делай что хочешь с ним – и вдруг какое-то искание законов! Они сначала моё уже возвращённое капитаном заявление заб- рали, когда мы были на прогулке, но я тут же постучал в «кор- мушку», подошла дежурная, через неё вызвал корпусного, и стал требовать это заявление. Он говорит: «Но ведь вам дали поло- жительный ответ, оно и не нужно вам». Тогда я стал писать снова такое же заявление, и решил каждый день оставлять на столе новое. Написал три вместо одного похищенного. Слышу – в глазок подглядывают. Потом подзывают, отдают помятое. Видно, что его всем дали почитать, и потом уже все знали, что мне надо дать погулять час. Если новый кто был в охране, пы- тался вывести раньше часа, – открывал дверь прогулочного дво- рика и упрашивал, но мы стояли намертво. Они, ругнувшись, за- пирали с грохотом двери, но материться прямо на меня опаса- лись, такого нигде не было. Нельзя. Но и мне надо было вести себя подобающе, не давая повода ищущим повода.

Где-то день начинается беспокойством о транспорте: сесть бы. Тут эта забота не возникает – ты уже сидишь. Лежишь ли, хо- дишь ли – всё равно сидишь в тюрьме. Тут иное исчисление вре- мени: уже не до отпуска считаешь, не от рождения, а от ареста.

«Сколько?» – спросит кто-то, и ты знаешь, что это о твоём сроке. Где-то забота – чем кормить детей, где взять хлеба... Здесь этого нет, забота такая отсутствует. Тебя накормят с немецкой точностью, меню расписано на неделю вперёд, граммы разнаря- жены, осталось только их разворовать, а жижку зэкам разлить. Осмотрев вcё, ознакомившись со всем, решили, что мы здесь уже при коммунизме живём. Вот оно, светлое будущее: всегда свет,

даже ночью не тушится.

79

9 апреля у меня кончилась санкция на арест, на содержание под стражей. Пишу заявление, что не имеют права держать меня больше, если не предъявят обвинение. Ответа нет. Посоветова- лись, распределили роли. Сейчас утром, в восемь часов, новая смена будет с офицером принимать вахту, будут заходить в камеру. Я заранее приготовил всё, оделся, надел через плечо сумки, под мышку – папку с бумагами, застегнулся, надел шапку. Проверя- ющий, кто будет дежурным, входят с карандашом и бумагой, чтобы счёт произвести, а офицер иногда в коридоре стоит, иногда в две- рях. Заключённые обязаны выстроиться, и дежурный по камере из зэков же доложит, сколько человек в камере. Сивер и Лозин будут сидеть на койках, и когда те войдут, то им, охранникам, надо будет заглянуть дальше, – что же они сидят? А я в это время выйду в коридор и скажу: «Я пошёл домой». А они: «Ты там нашим привет передавай, ты уж не забывай нас». Только бы на пороге никто не стоял.

Вот всё ближе проверка. Скрипит, открывают двери, входят. Я уже одетый, сумки на мне связанные, через плечо, полная эки- пировка. Когда они шагнули, как и было задумано, в камеру, я быстро вышел в коридор и пошёл. Они вначале опешили, потом закричали: «Стой, куда же ты?». Остановился, чтобы видели меня сокамерники, и разговариваю не с охранниками – с ними уже всё понятно, они мне не нужны, а слушаю наказы ребят. Из ком- наты, где принимает спецчасть, выскочил седой капитан, бежит:

«В чём дело? Ты куда это, Лапкин?» – «Как куда, домой! Санк- ция на меня кончилась, сегодня уже третий день зря сижу. Ни в одной стране без санкции держать не могут, не попирайте мои демократические права. А то, видишь, запёрли, жди тут утра! Я пошёл, не мешайте, откройте там двери на лестницу». – «Нет, так нельзя», – говорит капитан, а сам мне дорогу загораживает телом, и эти уже окружили меня, но не трогают. Разговариваем уже в коридоре.

«Не имеете права держать, я человек свободный. На меня была санкция на три месяца. Всё, я отбыл, теперь иду домой». – «Нет, мы доложим, обязательно, но пока мы не получили бумагу отпу- стить, мы не можем, так нельзя... Уж подождите до обеда, мы разрешим всё...». – «Ну, уж если до обеда... – я нехотя повер- нул. – Тогда и раздеваться не стоvит, я так подожду».

Ушли, заперли камеру. Мои компаньоны до конца серьёзные мины делали, а тут схватились за животы. Ну, живая картина, комедия, да и только! Всё же в нашей серости и это развлечение. Когда лучик солнца проникал в камеру через отогнутую же-

80

лезную полосу жалюзи за решёткой, то я брал своё пальто, зале- зал на пустую шконку над своей, на второй этаж, и читал мелко написанный Новый Завет с Псалтирью. При камерном свете силь- но повредил глаза, и едва видел. Однажды, когда луч солнца уже заглянул к нам, я вспрыгнул на кровать, сел, читаю Послание к Римлянам, и вдруг в глазок кто-то кричит: «Лапкин, без вещей на выход!» Соскочил, припрятал Евангелие, обулся в свои сапоги, костюм драный надел. Куда же это?

Выводит одна женщина, прозванная «Эльза Кох» (палач в фа- шистском лагере), настолько она въедлива, так и норовит отнять что-то, когда выводит на допросы. Но я решил, что и она может быть иной, и как-то немного ей сказал о Боге, потом списал все религиозные праздники, и она не раз пропускала меня от следова- теля не обыскивая, и я приносил то луковку, то орешки, то мёд для сердца. Да воздаст Господь милостями и следователю Владимиру Кузьмичу, и этой женщине, так ласково со мной обходившейся! Когда меня осудили, она сочувственно говорила: «Это немного».

И вот иду, кашляю: жестоко простудился, более даже не в КПЗ, а уже на прогуле в тюрьме – организм-то уже отвык от мороза. Захожу, а там мама моя сидит. Поговорили о всём, поплакали. Она и говорит: «Ты, сынок, знал, куда и зачем шёл, так что неси, ты за Христа страдаешь!..» И говорит тихо, и рукой мажет иног- да: у всех, у всех всё отняли... Мама моя милая, как ты спешила сюда, сколько ты перелетела преград, как ты всё это вытерпела... Держу её за руку и плачу, думаю, что больше не увижу никогда. А виноват-то как я перед вами, если бы ты знала. У всех прошу извинения, у всех. Принесла термос с горячим чаем, с малиной. И пить не хочу, и пью, и уходить не хочу, а уходить надо... После, когда бы ни увидел солнышко, – это привет от мамы моей милой, от солнышка моего.

Если бы возможно было хотя бы своих видеть, или иногда встре- чаться, как во времена Апостола Павла... Приходили к нему, он с ними беседовал, приносили что нужно, относили письма – ни- какой цензуры. До чего же непрочно всё, что ныне. Так боятся все, как бы где, кто бы чего не узнал; и душат всё, давят, обыски- вают... Ложь боится света. Всякий делающий правду идёт к свету. Дети тьмы, власть тьмы, ваше время... Всё ищут, щупают, иногда отбирают то, что десять раз оставляли. Потом жалеешь, что мог бы и спрятать куда, где не их умом искать. Да ведь кто же знал, лиходеи они и есть, звери. Ругаются зэки, плавится зло- ба, растекается по «нулёвкам» и «стаканам», виснет на охране – та ещё более лютует.

81

Сколько верующих сидит за проповедь, за истинное свидетель- ство, за Слово Божие, за печатание книг... Тюрьма – это боль- шая школа, особенно для начальствующих, для власть предер- жащих. Тюрьма – не гоvре; гоvре – когда этот урок не впрок. Но, ах, как тяжела эта бурса, как хорошо на воле, как ласково глядят на нас во сне родные, близкие... Если бы был совсем уж оскотинен, чего так хочется врагу душ человеческих, то и пере- живаний никаких – поел, лежи, спи, никаких дум. А то ведь нет, тут и ребёнок кричит, и звук грома тревожит, и запах по- лыни, и вешние ливни – это в каждой клетке тела... Никогда бы, кажется, так не понял, что такое жизнь пустынников. Ка- кие же они были великие, какие нездешние, какие могучие и сильные духом! И насколько же я слаб! Умел бы я молиться, как они – раздвинул бы и стены, и время, и небо сошло бы на жаждущих.

Припоминаешь всякую работу дома... Была и грязная когда-то, и тяжелая. В детстве не хотелось возиться, – пелёнки полоскать, кизяки делать, в огороде полоть и другое. А тут всё это видишь, как благо ушедшее – вот бы когда ещё повторилось! Ну и что, если когда дрова пилили, то вымокли, или были грязные, когда уголь носили – зато потом умылись, снова все вместе были. К каждому можно подойти, обнять, сказать – все свои. Любое дело можно обсоветовать, к любому можно подойти, можно в дождь выйти и вымокнуть, можно просто в мороз стоять под деревом и мёрзнуть – и никто тебя не ударит, не закричит. Благо-то какое! Какое счастье во всём есть! Какой же я счастливый был...

Не зря я любил, чтобы у меня было много хлеба, и когда учился в техникуме, то кирпичей по 16 покупал. Ни о ка- кой пище не думаю, а хлеба не хватало в тюрьме, в лагере – так бы и поел хлебушка...

Слышно, как во дворе тюрьмы «хозбандиты» из хозбригады что-то делают: на крышу асфальт носят, шумят... Хорошо там на солнце; там воздух, вечером можно звёздочку увидеть. Те, кто там ходят – они счастливее нас. Прошусь у начальника тюрьмы, пишу заявления, чтобы оставили после осуждения ра- ботать здесь в тюрьме. – «Только после осуждения». Когда осу- дили, начальник тюрьмы снова принял, и скажет: за тобой так следят, ты кому скажешь что-нибудь, а если что, не дай Бог, слу- чится, то кто будет отвечать?

Берегут меня, хранят, блюдут. Всем желаю спасения, говорю о Христе. «Да мы не против. Кому какое дело, хошь верь, хошь не верь. У меня вот жена на Пасху, хотя и не скажет, что верующая,

82

а тоже куличи печёт, яйца красит. У нас же свобода».

Вызов к следователю – это тоже развлечение: всё же что-то увидишь, заглянешь куда. Пока идёшь, пока отпирают камеру, ты голову повернёшь – ещё моменты радости, лови, запечатле- вай. Случается, что стражник что-то спросит, а то и замедлит открыть – это уже как выходной. Идут в душ, на следствие – не взирая на запреты, успевают говорить, о новостях узнать, и если зазевается «дубак», то шоры с глазка в сторону – и поглядеть в чужую камеру, увидеть кого, может даже того, кого ищешь столько времени безуспешно. Раз – по шее, два – пинком: охранник не зря инструкцию проходил, знает самое действенное воспитание. А говорить этому быдлу что пользы? Длинным камерным клю- чом – торцом под ребро: знай, запоминай, в камере залижешь. Ведут меня. Вот та камера, где сидел, где тосковал в 1980 году.

«Разрешите заглянуть, я тут сидел». – «Да всё так же, как и в 112- й... Ну, посмотри». Взглянул – так и обожгло прошлым. Нет, ныне легче, опыт не отнимешь. Тоски той уже нет, всё не так.

Когда уходил в тюрьму, то сказал, чтобы денег мне не посылали, мне и так всего там хватит. Потом пожалел об этих словах, и сколько положил сил, чтобы своим сообщить, чтобы денег выс- лали. Отоварка идёт, имеешь чек – подходи, не имеешь – грызи воспоминания, тебе же крошек со стола не достанется, совестли- вый. В бумажке у отоварки то, что можно купить. Бывает, что и ручка, и стержень, и бумага, в косую линейку тетради.

Нет бумаги, писать нечем. Сивер дал один стержень, достал бумаги писчей, и 8 февраля 1986 года я начал переписывать Псалтирь. Думаю, поднатужусь, как-нибудь перепишу покруп- нее, и потом смогу читать на молитве. Пишу, дело идёт быстро. Пишу не подряд, а так, чтобы на один лист без остатка входил псалом. Знаю, что на одну сторону листа бумаги входит пример- но 15 стихов; исписал стержень, а рыбак больше и не даёт – уже у нас раздор вышел: «Я думал, что ты путное будешь писать, голых баб рисовать, а ты что попало, свою Библию...». Так и не дал больше. Потом выпросил у продавца, дала, только через не-

сколько отоварок, дала и сказала: «Помолись за меня». Бумаги нет. Стихи пишу на чём попало, на полях газет.

Но вот сокамерник мой знатный много бумаги стащил где-то, где резали для кульков. Из них наделал по размеру – и снова в путь. Пишу целыми днями, крупно. Так и храню этот труд, и дома ещё молюсь по нему. Так когда мой брат Иоаким был в армии, я ему переписал Псалтирь на открытки, с наклеенными листочками, все 150 псалмов, на русском, на понятном. Потом

83

следователь принёс, и я уже не бедствовал ни бумагой, ни пастой, и 13 апреля окончил Псалтирь. Удобно-то как – молись, читай. Начал Евангелие от Матфея – переписал крупно. Потом из всех Евангелий воскресное, Акафист Пресвятой Троице благо- дарственный. Из молитвослова всё, что можно было. Около 27 тетрадей по 18 листов, в каждую клетку исписал мелко. И по камерам сколько отдал переписанного! Время есть, и польза есть.

Помог следователю разложить материал на дореволюционный и послереволюционный. Помог, а он вторую половину всю мне в обвинение поставил.

О чём допрос? Кто читал – этого не спрашивают, я ли тем людям дал – тоже лишнее вызнавать. На первых же допросах сказал: кто будет доказывать, что я давал, – значит, так оно и есть. Если это будут верующие – они не солгут. Но вот пошли показания, в которых уже не всё ясно, сумерки. Начал я вопросы задавать. Бьюсь – содержание книг доказать, что не клеветни- ческое – а этого-то и не хотят знать. Потом думаю: терять вре- мя не нужно. Пока следователь сидит, перебирает книги, план допроса Лапкина просматривает по пунктам, я быстро выписы- ваю из книг что мне надо, так и идёт. Как человек мой следова- тель был далеко не худший, и, думаю, что его подбирали, на все стороны наклоняя – и чтобы не был хулиганом, и как иные сле- дователи не склонен к мордобитию, и чтобы не налегал на мате- риалистические доводы, то есть на маты. Он вёл себя корректно, ничем не хуже Пичугова в I980 году. Претензий к следователю нет. По молитвам святых.

Это как человек. Но как следователя, представителя закона, судьбу гражданина страны решающего, – если по статье закона, то и судью, и прокурора по закону Моисееву нyжнo немедленно арестовать и судить, и уж никак не меньше, как два с половиной года общего режима дать всем, «за то, что он умышлял сде- лать брату своему, итак истреби зло из среды себя» – Втор. 19:19, «лжесвидетель не останется не наказанным, и кто говорит ложь, не спасётся» – Притч. 19:5.

Много Библий, Златоустов – пробуждение, радость. Врагу тош- но. Нужно прекратить, арестовать. Вызывают в отдельную орга- низацию следователя, уже подобранного – и задание, партийное поручение. Он смотрит: ничего нет. Допустим, что следователь не горлохват, не сгорел на работе за все годы своего судейства (был судьёй) и годы расследования чужих жизней. Кому непо- нятно, что вреда от Рагозина и от Ярла Пейсти не было, и быть никогда не может?

84

Или две строчки стиха, прочитанного якобы мной ещё в 1980 году, о чём никто, кроме двух-трёх человек, будто бы прослушав- ших этот стих, и не помнит. И вдруг вспомнить, с важным видом читать на суде, держать массу людей, заседателей, когда людей на заводах не хватает, когда масса нераскрытых преступлений в городе и в стране... Сколько стражников – по 8-12 и более сол- дат охраняют, возят меня! Гоголя нет описать это!

Мне видится просто, как сидел Курьят в органах, как морщился. Но на меня он, во всяком случае, не жал после того, как я ему в письменном виде представил отказ давать показания о расстре- лянных священниках, епископах. Он тогда встал в следственном кабинете, подошёл к окну, постоял сказал: «Да! Эх, Курьят, Курь- ят, что тебе теперь скажут? Не смог дело до конца довести...». Потом спросил: «А почему тогда, в восьмидесятом году вы не отказались отвечать Пичугову?» Вот оно что! Пичугов в Москве, получил звёздочку, на повышение пошёл. На моём «деле» сколько их повысилось – как же, нашли «шпиона», «врага народа». Сот- ни раз, наверное, вспоминал Солженицына, объясняющего, для чего же органы так фабрикуют «дела». «Стране всё не хватает клеймённых сыновей» (Твардовский).

Меня спрашивали и в лагере, и в прокуратуре: веришь ли в перестройку, в позитивные перемены в стране, что всё изменится к лучшему, что процесс этот необратим? Отвечаю: очень хочется верить. Но любая вера должна на что-то опираться – или на абсолютное доверие к тому, кому веришь, что он не обманет, или на правоту дела, на то, что оно нужными средствами достигается, что эти методы уже подтверждены прошлым. Здесь же всё гово- рит о том, что, не начавшись ещё, всё забуксовало, кроме крика-то и нет пока ничего. Если бы была свобода совести и слова, и печа- ти, и частного предпринимательства, то, может быть... Хотя уж слишком много погибло в мужичью чуму, и отбили охоту за что-то браться: сиди, колоти «козла» в домино, пей втихую, да не попадайся милиции. Меру держи, делись с нужными людьми – и протянешь ещё. Нужда великая подвигнула на эту перестройку. Чего перестраивать дом, который строили 70 лет? Или всё не так, или не из того материала, или не те жильцы? Много вопросов.

И судья не мог не видеть, что дело-то дохлое. Не поступившись совестью разве возьмёшься? Жалко всех. Бедные, беспринципные, душу продали, а теперь никуда не повернёшь, что прикажут, то и делай. Ведь стоvит только прочитать газеты – в ужас можно прийти! И всё думаю: кто-то обмозговал, что людям можно указать «пере- довое учение», «светлое будущее» – и всего этого добиться без Бога?

85

А кто бы делал это? Безбожники, атеисты... и что они могут? Позади семнадцать допросов, приблизилось закрытие дела.

Четыре тома бумажек набралось – тут и протоколы, и фотогра- фии... Должен я в присутствии следователя просмотреть всё, что он написал, что подшил, пронумеровал, и высказать, с чем не согласен, а в конце всех просмотров – подписать. Я всё просмот- рел, выписываю, что мне для суда и для жизни надо будет. Следо- ватель нервничать начал. Потом позвал на помощь другого сле- дователя, и тот сидел со мной днями в тюрьме, пока я выписывал, а он Распутина читал, «Пожар», кажется. Неделю я «закрывал». И когда дошёл до последней страницы – подписывать отказал- ся: я – христианин, а там, в записях – ложь. Что тут сделалось вдруг с моим следователем, как он взорвался! «Я столько добра для тебя сделал, столько шёл тебе навстречу, а ты подписать не хочешь!» – «Не могу, потому что ложь тут. Не знаю я ничего ложного в моих трудах, я верю, что так и есть всё в действитель- ности, что начитанное мной – истина». – «А, ладно, и без подписи обойдёмся, это не имеет значения» И сдал меня, позвонив по внутреннему телефону, чтобы меня забрали и увели в камеру... Прошло совсем немного времени, часа два, снова в «глазок» ка- меры заглядывает посыльный: «Лапкин, без вещей на выход!»

Опять следователь, просит, умоляет подписать «закрытие дела». И я прошу его, сложил на груди руки: «Не терзайте меня, за всё благодарю, но подписать не могу. Пусть десять, двадцать лет пройдет, кто-то посмотрит в это дело и увидит, что оно и не было подписано».

Потом следователь вынимает ещё из папки, уже после «зак- рытия дела», когда всё было пронумеровано, прошнуровано (эти выписки Игнатию удалось сохранить, из них составлены прило- жения 1, 2 и 4) письмо архиепископа Новосибирского и Барна- ульского Гедеона против меня, полное клеветы и лжи. Следова- телю и органам нужно было, хоть разбейся, доказать, что дея- тельность Лапкина была никому не нужна, и более того, вредна, и что против моей деятельности издательства и просвещения бунтуют и миряне, и неверующие, и священство. Но на след- ствии предварительном было выявлено, что это совершенно не так. Напротив, все считают, что нужное, полезное, исключитель- но важное дело делал я. И вот тогда заключительный аккорд в этом поношении был отведён пастырю душ: сидит следователь при мне и бритвой вырезывает треугольнички на стороне проко- ла этого «послания», и подталкивает его в пришитые шнуры. И рядом конверт, якобы некая Вера прислала это послание, а так

86

как почта была у меня арестована, то вот перехватили. «Да ни- какой Веры нет у нас в Рубцовске, всё это фабрикация» – «Как нет! Да я тебе бороду по волоску повыдеру, Надежду Васильевну растрясу по косточкам, а достану вашу Веру, я вам дам за это слово «фабрикация». – «Нет, вотще труждаешься, не найдёшь». Конечно, по сей день нет такой Веры. «Бедные, жалкие людиш- ки, копошатся, пишут, а государственность разваливается. Враги

строя, враги государства, вот кто вы», – так смотрю и думаю. Голова никогда у меня не болела, но вот после допросов рука-

ми за голову держался, чтобы до камеры дойти... Какие де- монические силы лжи в этих слугах дьявола. Господи, помоги, сохрани. Ложь, везде ложь, лжецы окаянные.

Говорил мне Сивер: «Не верь следователю, не верь! Он будет писать всё, что ты говоришь, а в обвинительном всё будет так, как им нужно». А я не хотел так думать. Ну и получилось так, как коммунист Сивер говорил, не веря следователю-коммунис- ту. Лгут, на каждом шагу изменяют своему слову без страха и совести. Плохо быть неверующим – никакой узды.

Ничего не нашёл, ничего не доказал – а осудили. Как я могу не верить Солженицыну, если всё остается так же?

Скоро, скоро увижу всех своих. Как шёл суд, все друзья ви- дели. Говорю о том, что было сокрыто от глаз, а то, что на виду, любой может рассказать. Утром выведут – не успеешь поесть. За всё время суда не ел утром, так и уходил. Потом стал пить, так как от обезвоживания организма начались судороги мышц. Утром выпью воды, и всё. Когда делали перерывы в процессе, то уводили в «стакан». Там молился всё время. Иногда и подрем- лю: уставал на переездах.

Вот готовятся выводить утром. Раньше был просто подъём. А сейчас электрический звонок в шесть часов по этажам. Не враз звонят, кто-то чуть пораньше. Один чуть брякнет – и вырубил, а другой может до десяти раз дать звонок. Тут же открывается

«кормушка»: «Лапкин, без вещей, готовься!» Значит, на суд. У меня уже всё уложено – тетради, ручки, конспекты. Камера про- вожает, все новые, было нас уже трое или четверо. «Выходи!»

По коридору до лестницы. Везде дверями решётчатыми пере- горожено, и даже шифр не надо набирать, просто отпирают клю- чом длинным. Вниз – и по «стаканам». Меня отдельно. Пою, молюсь. Потом ещё кого дадут. Бывает много народу, дым отча- янный, вверху только чуть-чуть пространства для воздуха. За- пах везде специфический, устоявшаяся вонь из дыма табачного, сырости и миазмов параши. Канализации там нет, стоит духов-

87

ка от печки, или сваренная кастрюля ведер на 4-5, где прикрыта, а где так колышется.

Сначала вызывают по районным судам, потом берут в крайсуд. Туда – милиция; сюда – военные-краснопогонники, хотя тех и других зовут ментами. Ведут в комнату для обыска. Таможня упрощённая – до трусов всё снимаешь, всё до нитки, а солдат всё проверяет, что понравится – себе заберёт, облегчая тебе путь в Царствие. А ты в это время повернись задом к столу, в особой на то кабинке без дверей стой, не ворохнись, а то вот наручники. Мне тут льгота – обыскивают словесно: есть что режущее, колющее... Чтобы не солгать, я же христианин, всё подобное уже сховал в камере, научился этому непростому искусству.

Несмотря на мои протесты, что не приемлю состав суда, всё остаётся. Пошли свидетели и лжесвидетели. Показания были добрые, благожелательные. Но вот вышел священник Михаил

91

Скачков, который проходит свидетелем, неизвестно почему он стал вдруг свидетелем, моего у него нет ничего, обыска у него не было. Значит, дождался своего часа, на сей и был приготовлен. Общественно-патриарший обвинитель от клана обновленцев? В кратком изложении, после закрытия дела можно прочесть, что изрекал сей муж, священнослужитель православной церкви. Самое лживое показание пытался и на суде говорить. Были ещё два лжесвидетеля – из хористов – их даже не вызвали, так они противоречили друг другу – отец и дочь Лензины. Клирошанка Шишкина изменила свои показания и на суде уже сказала всё, как было. С работы коммунист, зам. начальника конторы, Миха- ил Федорович Рыжков сказал на удивление всем искренно. Когда он кончил, я поблагодарил его за добрые, искренние отзывы. А священнику сказал: «Я вас прощаю и прошу благословить». Он шагнул ко мне, широко благословил, дал поцеловать руку, броси- лась солдаты, но уже совершилось. И потом охраняющие долго между собой толковали, как ловко-де всё у них получилось, сна- чала священника обличили, заставили краснеть, потеть, потом примирение и благословение. Кафедру-постамент после этого от- тащили в сторону, чтобы никто ко мне не смог подойти.

Когда заводили меня, то солдат рукой шарил под скамейкой. Чего они ищут? Оказывается, потом сказали, что это матушка Анна Бурдина розовым маслом скамью подсудимых мазала, честь проявляла мне. Да воздаст вам всем Господь в день оный, дру- зьям любезным, и да простит врагам, прельстившимся чечевич- ной похлебкой, страха ради иудейского падшим.

Суд однообразен. Вызов, свидетель, вопросы явно не по суще- ству: кто давал? Хотя я ещё на первом допросе сказал, что всем давал я. Вы докажите, что я виноват по ст. 190-1 то есть то, чего она требует, чтобы создать виновность, что я не верю в начитан- ное. «Я верю», – вторю многократно суду.

Бесполезно к глухому аспиду взывать. И о них молюсь, да про- стит им Господь это злодейство.

Требую переэкспертизы. Суд постановляет, уходит на три дня закрытого заседания. От кого прячутся? плёнки чтобы никто не слышал? Да плёнки-то эти уже все прослушали: Ярла Пейсти, Ра- гозина, Дмитрия Дудко. И три дня занимались совершенно не тем, а слушали немного только из Рагозина, и судья Макаров Владимир Александрович спросил: «И дальше всё такое же?» – «Да». Ну, думаю, снимут с обвинения, раз там нет ничего. Нет, нельзя, иначе весы пошатнутся, не туда потянут. О чём думали заседатели? Ведь видят, что происходит. Увы, партийный долг выше наличной сове-

92

сти, и чем чудовищнее ложь, тем скорее поверят. Читаю молитвы, чтобы Господь коснулся сердца прокурора и судей всех.

Иногда, после первого заседания, или сделают замечание пра- порщику за моё якобы неправильное поведение, а он при един- ственно возможной для пропитания его должности, должен из кожи лезть, выслуживаться, и вот он открывает мою каморку, где я молюсь и начинает меня дрессировать, сжавши зубы, при- щурив глаза, заикаясь: «Ну, Л-л-л-апкин, ты дождёшься, ты по- лучишь, погоди. До каких ты п-п-ор б-б-удешь креститься, ты замучил нас. Сколько же можно с-с-с тобой возиться, ты что, ждёшь особого к себе отношения?»

Кто-то из молодых солдат, уже вкусивший пирожного власти, привычно советует: «Да наломать ему в ребра, чего на него мо- литься...». Прапор буркает: «Ты заткнись!» А солдат даёт дель- ные советы, которые уже не раз, видимо, помогали. Но прапор, похоже, уже получил указанье: не превышать!

Можно бы и не ходить в туалет в суде, но сортир деревянный на улице, и, когда пойдёшь, то увидеть можешь своих. Прошусь, не ведут, настаиваю. Упёрлись, толкают в машину. Решил: пусть связывают, я больной, мне не доехать. Заскрежетали, повели. Стоят родненькие, лучше вас никого нет. Мама меня крестит постоян- но. Да услышит тебя и всех вас Господь. Травинку сорву, в кар- ман, память.

Когда выходил из зала суда, то бросали цветами. Тут уж дев- чонки Петеримовы расстарались. Была дана команда: цветы не допускать. Чем уж это было вызвано, не толкуется. Можно по- нимать, как бдительность против чувств солидарности враждеб- ной идеологии, а суду нужно было показать, что я одинок, что и архиерей против, и священник бунтует. «Заткни задом окно!» Сел солдат спиной, но около плеча есть зазор, и в глазок в двери, где замкнут я, при повороте машины мелькают кто-то, увидел, вот ещё одного, идут домой, разговаривают, я их вижу. Что нуж- но сообщить, кричите, слышно хорошо. Но они этого не знают. Им ничего не будет, а мне кричать нельзя, нарушение режима, сделают хуже, тут изобретательность на зло, как на поле Кулико- вом, кто кого. Молчу, ловлю мгновения. Солдаты рвут из рук цветы, когда садили в машину. Но потом в дороге попросил ногой подвинуть мне цветочки, взял несколько, и в кружку на столе в камере, столько дней стояли, радость всем.

Привозят из крайсуда сразу же в тюрьму, в СИЗО. Солдаты, которые возят в суд, они не к тюрьме принадлежат, а отдельная воинская часть, они только на внешней охране и на сопровожде-

93

нии. Учатся, все с комсомольскими значками. Речь такая, что смысл трудно уловить. Одному из них сказал: «Ваш рот напо- минает полную парашу, на поверхности плавает две крошки хлеба, и их нужно выловить и съесть». Так редки смысловые слова, единичны, а только горловое бульканье слышится: бля, мать. Несчастный... И при всей этой переполненности низостью и мерзостью ещё и патриотизм.

Когда зачитали, что Ярл Пейсти из-за рубежа говорил пропо- веди, этого им было достаточно, что я власовец и фашист. «Рас- стрелять мало такого».

В шлюзе уже все почти знакомы, прошу: «Уж вы меня поско- рее отведите в камеру, а то тут дым, задыхаюсь». Иной раз и поторопятся, а бывает – несколько часов прохожу там, не сядешь, бетонные тумбы. Пою, молюсь, раздолье фарисею, тут и посмотрят на тебя, и не по твоей вине.

В камере ждут. Сначала поешь, потом начнутся расспросы, и полный отчет о всем суде. Это занятие не простое, а нужное и полезное, рассказать о суде сокамерникам. Им есть с чем срав- ниватъ, как у христиан – и как у безбожников. «Да, а я, как я буду смотреть в глаза родным, вор, ворюга». Ударит себя по голо- ве, отойдет, слёзы на глазах...

Вот и позади беззаконный суд. Обманули, не дали даже ска- зать последнего слова, к которому я так готовился, зная, что пре- рывать не должны... (За день до назначенного заседания, на ко- торое пришли все друзья, привезли в пустой зал. Сидит в нем один только Титов, корреспондент из «Алтайской правды».

В назначенный день приговор испекли, прогрохотали в зал. Кассационные жадобы послал.

Жду газетной публикации. Наконец «Алтайская правда» за 26 июля 1986 года приходит со статьей «“Златоуст” со 2-ой Строительной». Прошу охранников из соседних камер выме- нять эту газету мне, на наши старые, но уже через час было поздно, всё докурили.

Продолжаю так же молиться, благодарить Бога за всё. Вели- кое благо – неизвестность, что будет завтра, сегодня. Обычно, как

94

только осудят, так в ту же минуту переводят в другую камеру, с осуждёнными. Но я все ещё в той же 112-й камере. Нас уже четверо. Приходит с допроса зам. директора приборостроитель- ного завода г. Бийска Володя Редькин за голову взялся – его вызвали для выяснения чего-то в Барнаул, он в машине оставил у здания суда жену, да так и не вышел к ней, тут же и арестова- ли. Подошёл, говорит: «Хочу молиться». Рассказал всё, призвал к покаянию, встал на колени. После этого вместе на колени вста- вали, но не рядом, повернуться негде.

И вдруг 1 августа, уже 20 дней осуждённый в той же камере сижу – с вещами на выход меня и Володю, и вниз на этаж, в 132- ю камеру. Вошли, а там тараканы, тучей по всему. Начали бить. Холод, темнее темного, и щели ни единой на видно в окне, в жалюзи. Потом поняли, что на благо нам, молиться не мешают. Поём, молимся, читаем, он переписывает Новый Завет, Псалтирь, я пишу стихи, на молитву встаём ночью.

Начал Володя в образ внешне и внутренне входить. Борода чёрная, живот начал опадать, сон проходить, мозги просветлять- ся, угар испаряться...

Ходит Володя, как петух по насесту по скамейке и меня за- зывает: отец Игнатий, давай споём «Царица моя преблагая» или

«Отче наш», «Христос воскрес». А какой я певец, восьмую часть единого гласа не вем. А пою, и из баптистских песнопений тоже!

«Чудное озеро Геннисаретское...», «Бога легко искать...»,

«Взглянь, грешник...», «О, имя Иисуса...». Пишет и пишет Воло- дя псалмы – из Псалтири. Тоскует, хочется всю семью присоеди- нить к Церкви, полюбил с моих слов друзей моих, хочет туда поехать. Плачет, как Досифей, прошу поскрытнее плакать, а то рассадят же. Через месяц рассадили, 2 сентября; он поститься начал, на этом нас и засекли.

Начал Володя сильно поститься потому, что у него был огромный живот. Он говорил так: «Сокрушу я тебя, мамона окаянная», – и хлопает себя по животу. Пищу в камеру дают обязательно на всех. Володя не ест первый, третий, пятый день ничего. Куда девать кашу и суп? У нас была запасная железная чашка, которую он непримет- но вынимал из-под стола и ставил перед собой, склонялся над ней и хлебал ложкой из пустой чашки, шевелил губами, жевал и ути- рался. Охранники или что-то уже заметили, или им дано было особое указание следить за нами двоими, но они постоянно торчали у глазка во время обеда. Расстояние от глазка до стола – не более трёх метров. Как обмануть их? Но это удавалось Володе почти ме- сяц. Живот мгновенно исчез, и выросла красивая, пышная, чёрная,

95

густая борода. А кашу после обеда он неприметно спускал в клозет, и говорил: «Прости, Господи, меня. Пусть рыбки поедят».

Теперь он рядом, в соседней камере. Когда на прогулку идём, то он чуть приотстанет, а я потороплюсь и крикну: «Слава Иису- су Христу!» А он в ответ: «Во веки слава», и крестится. Как он теперь, что с ним, не знаю.

Ему статья грозила до семи лет за нанесёный материальный ущерб, как хозяйственникам. Радиоэлектронную аппаратуру и переговорные устройства он, по указанию начальника, отдавал высоким чинам в КГБ Алтайского края, и других силовых струк- турах. Но об этом в показаниях умолчал, солгал, потому что боял- ся. Когда он начал молиться, то в душе началось просветление, и он уверился, что лгать нельзя. Я постоянно убеждал его в этом и говорил: «Вызови прокурора, отрекись от лжепоказаний и скажи, как всё было. Доверься Богу. Срок дадут длиннее, на душе будет светлее. Начни жизнь свою с новой страницы. Христос есть Исти- на и никакой лжи не приемлет никогда». Володя понял это со всем пылом его пробудившейся души. Горько плакал, боясь ухуд- шения статьи. Написал заявление, приехал прокурор и начались его свидетельские показания, а не лжесвидетельские. Ожил, обо- дрился. Что меня всегда приводило в изумление, так это то, что все кто так делал, то как правило, всем статью меняли, но не на более тяжелую, а иногда и на условное наказание. Тогда это было вовсе уж в редкость. Но у Бога Свои замыслы о нас.

После суда и свидания были у меня с родными. Всё по телефо- ну, и видишь их через кабинку. Объявили, что мне завтра на этап. Сборы недолги – что можно, оставил в камере. До свида- ния, сверчки! Их было у нас несколько в камере. Мы им крошек давали, и кашки. Поют всю ночь, и усы как антенны, интересно наблюдать. Забава нам. Как сверчки друг к другу в гости ходят, как токуют, знакомство заводят – всё рассмотрено.

Отдали меня этапу. Уже при отходе поезда слышу крик Нади, успел крикнуть в ответ. А ей сказала какая-то тётка с нашей улицы. Не смог я передать, чтобы пришла раньше.

Вот на этапе самая большая трудность – это не водят в туалет. Даже без воды, без еды – всё это ещё как-то можно. Точь-в-точь как в «Архипелаге», как будто бы сегодня он всё видел и описал. Не ведут – и всё! Криком кричат – особенно женщины. Конвой лютует. Кто не первый раз едет, те уже знают, что из местных самый злобный – новосибирский конвой. Нас везёт ташкентс- кий. В купе пять человек – это вполне сносно. Молоденькие сол- даты, интересуются. Пошёл разговор. Просят сводить – ведут, воды

96

принесут, а потом и консервов дали: «Это тебе, батя». Разговор о Боге волнует в ту или иную сторону всех. Подходят, стоят рядом, и часами беседуем. Потом стали просить молитвы женщины в соседних купе, и я с разрешения конвойных написал.

Какие бы суровые инструкции ни были, как бы ни тренирова- ли охрану, но в душе у каждого есть то, что недоступно врагу, где луч света пробивается. Молиться некогда, беседа всё идёт и идёт. Прошу открыть окна в их коридоре, нам они недоступны – ис- полняют. Смотрю на птиц, на степь, а ночью – на звезду. И ведь как человек устроен! Вот чуть по-человечески обошлись, увидел свет Божий – и уже будто бы и не сидел в темнице, и всё по- новому. Не хочу прежнего, привык к тишине молитвы, боюсь за себя: опять деятельность начнётся, снова молиться недосуг, всё на скорую руку... Избави, Боже, помоги, Господи!

В Джамбуле не приняли, конвоя не дали, и повезли дальше, до Ташкента. Там снова в машину. Перед этим полчаса или час гоняли по путям вагон – чтобы удобнее было перетарить груз. Осмотр. По камерам. Вот хуже Ташкентской тюрьмы пока не видел. Клопы потоком идут, падают на тебя, кусают, всё в крови. Несколько ночей – и снова этап на Джамбул. Здесь им показалось, что нас мало набралось, ждут следующего третьего числа. Срок идёт. Снова знакомства. Моя главная забота – где найти место,

чтобы никому не мешать и воздух был почище. Нашёл у двери. Тут и порядки иные, вольнее. Заключённые выменивают у под-

следственных или у этапных что можно в дело пустить. Замети- ли у кого-то золотой зуб – уже договор с охраной, чтобы охрана не подходила. Начинают привязываться. Выбивают ему зубы, зовут охрану и тут же выменивают на анашу, наркотик, и про такое написал уже Александр Исаевич.

Вечером, когда пройдет в шесть часов ужин, и в восемь про- верка, все затихают, сейчас будет урок закона Божия. Читать будет некурящий Пётр. Курящим не давал в руки Евангелие. Помыв руки, раскроет книгу Жизни, и все будут лёжа слушать, никто не разговаривает, никто не курит, и это строжайше испол- няют все. Чуть кто сделает попытку лёжа на шконках, на вто- ром этаже – «вертолёте» закурить или разговаривать – прекра- щаю проповедь. Все на него шикают – замер.

Отвечаю на вопросы. Вскоре опер тамошний начал вызывать

«уток», про меня и про мою «пропаганду» вызнавать.

Вроде бы нас было достаточно в камере, вдруг открывается дверь и вталкивают ещё 35 человек. Куда лечь, как?

- «Это тебе не Америка, молчи, шнурок!» На прогулку в Джамбу-

97

ле не водят. Откроют для виду: «Кто на прогулку? А, не хотите – не надо!» Ему куда легче не водить. Радио орёт дрыгающие мелодии, песни Пугачевой – возненавидишь всё это. Молись, как можешь.

Скоро ли на этап? Наконец повели в «отстойник», потом про- верка, ещё проверка, есть ли жалобы. Молчат.

В вагоны и в путь. Снова знакомство с конвоем. Ведут меня в туалет, потом прошу ещё за одного больного – ведут и его. Выг- рузка – в «отстойник».

Первая ночь – 23 ноября 1986 года – в Жанатасе. Это место зовут «зоной смерти», «зоной дьявола». Пока я ничего этого не знаю, а знаю, что такое этап: снова те же мучения без воздуха, снова по туберкулезным камерам... Подошёл казах-прапорщик, выслушал и говорит: «Ты пиши заявление, у нас начальник Ба- хаев Б. Б., хороший, могут и оставить». Написал, жду.

Вызывает замполит Беженаров, провёл беседу. Я только и го- ворю о бороде. Начальник тюрьмы пошёл мне навстречу, разре- шил выехать на этап с бородой. Здесь никаких. Плачу горькими слезами. Просил сменить режим, меру наказания более жёсткой сделать или выкуп взять за бороду, как делал Пётр I. Ничто не помогает. Ведут в парикмахерскую. Стрижёт какой-то чеченец.

Разрешили взять бороду, до Суда Божьего. А чечен бреет и говорит: «А не накажет меня Аллах?»

Ведут в первый отряд, в локалку, в карантинник. Вначале в баню ведут, там на дворе всё старое сожгут, а кто хочет – может что-то сдать на хранение. Да кто там будет хранить? Я же до последней нитки всё пронёс и вынес. Со мной пошёл капитан Кудериев, о нём без благодарности не могу вспоминать. Оказывается, и на этой работе можно остаться человеком. Спокойно, никуда не ле- зет, попросил все записи в сейф себе. Сдал пальто, сапоги оставил старые. Всё моё имущество оценили в три с половиной рубля. Моют, бреют голову наголо, переодевают. За всё высчитают.

Ведут снова в зону в зоне, за железные ворота. И вот видим, как строевым шагом молотят асфальт те, кто на десять дней раньше прибыли. Их останавливает человек, тоже зэк, большого роста, и бьёт ни за что – вроде бы нога не так была поднята. Впервые вижу так близко массовое избиение. Когда маршируют, то стук сапогами такой, будто бы землю выбить хотят, все в чёр- ной форме... И вспомнил картины Дейнеки – уже готово всё для принятия антихриста. Зрелище впечатляющее.

Выстраивают нас. Кого-то сразу же избирают мишенью для битья. Кто-то не знает лево-право, не туда повернул. Бьют наот- машь, разбивают в кровь. Падают, как снопы. Старшины Аман-

98

кулов и Акулов. Амир Аманкулов вскоре убьёт Женю Малико- ва черенком лопаты по черепу.

Когда привезли нас, то мне сказали из штаба тайно: «Вот че- ловек был в штатском – это майор из местного КГБ, приезжал про вас узнавать, сказал, чтобы пальцем не трогали». Скажу, что так и было. Бьют, все валятся до меня, меня обойдут и пошли молотить дальше. Но и я старался выполнить все команды, в чём видел не наказание, а отдых – солнце, воздух, птички летают

– воробьи, горлинки, видны в небе грачи, голуби – тут жить мож- но. Потом меня стали отводить в красный уголок на время би- тья, чтобы не видел. Но бывалые зэки, которые с нами пришли этапом, говорили, что года два назад вот в этой ленинской комна- те все стены до уровня головы и пол были залиты кровью. Били арматурой и в корытах отмачивали, бросались на проволоку, ве- шались, вскрывали вены...

В лагерях есть секции под разными названиями. Чтобы в та- кую вступить, надо было зарекомендовать себя – что ты готов продать любого, и у тебя нет нарушений режима. Вступивший в такую СПП (секция профилактики правонарушений) – уже за- конченный гад, говорят зэки. Обычно на зонах этот род негодяев составляет вовсе незначительное число. И на стенах, и везде ри- суют гроб с кисточками и имя такого СППэшника. «Повязанны- ми» зовут их, им дают треугольник на руку. Но если ещё и дальше пойдёт, то будет бригадиром или старостой, ему на ле- вую руку дадут прямоугольник и надпись «бригадир». Цени: лишняя чашка еды, меньше работать, но уж старайся, пёс, бей не на живот, а на смерть себе подобных! Бей, но не в присутствии начальства. Оно будет делать вид, что ничего нет, что всё нор- мально. Здесь сделали так, что вся зона была повязана за исклю- чением трех человек: Лапкин, Буряк и ещё кто-то старой зак- васки. Меня сразу же спросил замполит Беженаров: «Будешь вступать? Наверно, не будешь?» – «Нет, нам это не положено, я же верующий». – «Мы вас и не принуждаем. (Значит, такое ука- зание). Ну, а если бы стали принуждать, то вступил бы?» Настро- ениость была умереть, но не вступать. Я – христианин.

Выходит на крыльцо Аманкулов Амир, держит речь: «3она – вязаная», и если кто откажется, то пойдет к РОРу (режимно- оперативный работник!) Потом убедиться смогу не раз, о том и в Прокуратуру СССР писал, и в Президиум Верховного Совета: POP майор Дулутбаев – палач по призванию, садист. Всё в этом человеке омерзительно. Рассказывают, что на этого «воспитате- ля» было несколько покушений на свободе – выпрыгнул в окно,

99

но от своего «хобби» не отстаёт.

Прошло десять дней в «локалке», разобрали нас по отрядам. К работе пристроили. Производство швейное. Учат быстро. Пока- зали, как включать, как нитку вправлять, смотри, не забывай, два раза уже много показывать, через полчаса будешь норму наби- рать. Куда ты денешься, будешь... Тут главное воспитание для раба: корм, работа и палка («хлеб, наказание и дело – для раба» Сир. 33:25). Мы пришли в рабовладельческий строй. А каково это молодым, они же комсомольцы – мы не рабы, рабы не мы, и вдруг такая молотилка. И так быстро привыкают, в течение пер- вых же минут, такие кроткие делаются. Самое действенное ору- дие воспитания – кулак, палка. Дядя антихрист знает, что нуж- но рабам, как подчинить себе мир.

Шей, работай, срок к концу ближе. Чем больше, тем лучше. Норма каждый год, говорят, повышается. Не там только, но и в иных местах. Вот матрацный цех, выполняют заказы Вооружен- ных сил страны. Шьют в другом цехе оболочку, наволочку, мат- рацовку. Несут тюки ваты на себе, иногда на машине, растереб- ливают, рвут на мелкие кусочки. На кантыре-весах один зэк отвешивают точно по весу. Перекидывает другому. Тот на ма- шинке зашивает горловину и отсюда разбирают на стеллажи. Примитивно до одурения, но самому не придумать. Чтобы ров- ным слоем была вата, даётся черенок от лопаты, и бей, разгоняй по всей матрацовке. Вентиляции нет, цех первое место держит по поставке в туберкулезные. Потом сверху накрывают брезен- том с пометками, где шилом ткнуть, в те места игла специаль- ная в ручную будет продергиваться, с тряпочкой-мушкой. Ста- райся! Казалось бы, такие матрацы век не проспать, не проле- жать, можно всю страну уже завалить, но вот пыль глотают, вы- харкивают лёгкие. Не скажешь, что не пойдёшь, тебе не санато- рий обещан, «кулёк не надевай», от работы не увиливай, недрё- маное око надсмотрщика, палка и полкорма. Опять вспомнишь Солженицына. И знаешь, что нужное дело, да так его сделали тягомотно, невыносимо тяжело, проклинаемо всё.

В казарме убрано, чисто. Всё думал, где же приспособиться, что- бы можно было молиться. В тюрьме, в какой бы ни был, там было попроще, всё же на работу не выгоняют, и более или менее можно день свой разнарядить, притулиться, прилипнуть к стенке. Везде находил место для молитвы. В казарме вдоль стены выступают укрепляющие столбы, утолщения стен, и там это пространство не занято, через головашки кровати пролез туда – хорошо.

Заправка коек – матрац так сбить, чтобы был как кирпичик,

100

по шнуру будут елозить зэки, чтобы простынёй обернуть, осо- бой методой.

Это не камера, где жгут всё, где нет начальства; тут всё по минутам. Если вышел старшина, крикнул: убирай территорию! значит должны все, любого возраста, бегать к одному венику, а остальные хоть руками счищать плевки. Ах, не бежите, ждёте особого приглашения... стройся! Вы что сюда пришли, за меня срок отбывать?

Выстроили по линейке. Пошёл старшина в казарму, надел ру- кавицы меховые. Я так и не узнал, то ли в них что подложено, отчего такой треск раздавался, когда начинал он бить. Бьёт в го- лову, и ногой пинает куда сможет. Защищаться нельзя – это уже калека будешь. Валятся как столбушки, головой лысой или по мёрзлой земле, или по асфальту. Начальства нет, при нём не бьют так, оно блюдёт, чтобы не били, а потом вызовут старшину и про- длит срок его полномочий ещё на год за добрую дисциплину.

И вот в каждом этапе каким-то особым чутьём познаются те, кто не будет на должности старшины, кого будут с первой мину- ты усиленно забивать во всякое время: слабых, ленивых, вред- ных, порченных, не угодивших; заставлять всё делать, мыть, скоб- лить, подносить. Такая жертва в камерах тюрьмы не всегда вид- на, там ещё выдает себя за кого-то великого, ещё пытается воз- выситься. Но вот вступил в лагерь, и сразу же идёт разделение. Кто-то же будет из вновь приведших на должности в лагере, как это будет происходить? Решил смотреть очень внимательно.

Вот начали бить старшины одного, он не туда поворотился, не так стукнул ногой, не на ту высоту поднял сапог. Старшины вро- де бы хотели дать всем отдохнуть, но вот из-за него, из-за этой вошки будете маршировать, будете бегать, ходить на корточках – гуськом. А ты, ты не хочешь, выйди из строя, ты не просись, пусть они ходят. Началась электрификация кулаков и сапог самих зэ- ков, началось разделение, и злоба вскипает мгновенно. Идут, ко- сятся, шипят. А этот уже весь трясётся, ждёт развязки. Дают от- дых на две-три минуты, чтобы могли расправиться с этим бедола- гой, чтобы почистили ему зубы, примерили сапоги на его заднице. И вот те, кто без четверти готов, первые набрасываются волчатами, рвут того, с кем вчера на нарах вместе в карты резались. Какие-то тайные пружины есть и в избиваемом. Жалей, но приглядывайся

– и обязательно в дальнейшем в этом несчастном найдёшь то, за что он получает возмездие, профилактику: упрям, ленив, всегда голоден, все объедки собирает. Первое время подкармливал таких, а потом и самому не стало хватать. Начал экономить на ужине,

101

на обеде, кусочки от пайки отламывать, таить в кармане, а в ноч- ную смену вместо валидола под язык – сердцу легче.

Туалет один на всех, как здание конюшни. В промышленной зоне – там свой. И рядом желоб. Хлюпаешь, по казармам раз- носишь гигиену. В тюрьме приспособился – чтобы не быть не в авторитетном месте, вставал пораньше, некоторые ни разу не видели ранних «жаворонков» на горшке. Но как здесь быть? После отбоя дежурный строго следит, чтобы два часа никто из казармы не ходил в сортир, там тоже дежурные ловят, в клетку поведут, это всё в ту же клетку под открытым небом, там и ночуешь, нелётной погоды нет, снег, дождь... как на степени пла- чущих по правилу 12 Григория Неокесарийского. Размышляй, по твоему не будет, прижми дизентерию.

Вот пробило на часах 12 ночи. Потянулись метров за 100-200 в отхожее место. В любую погоду запрещено идти в брюках – как бы не сбежал, иди в кальсонах. Но когда подойдёшь выход ис- кать из барака, тебя дежурный посмотрит, на твою фамилию при- шитую к груди, запишет, взглянет на время, чтобы недолго, чтоб сохранился труженик, строитель коммунизма.

Сегодня, как и каждый Божий день, надо проверить, не сбежал ли ты. Стройся: пошёл на плац. Отрядами, колоннами. Началь- ство всё собралось при входе на плац, жмутся за стенами от вет- ра. У тебя больные уши, хочешь ушанку снизу клапанами под- вязать – не положено, тварь! Неси разрешение. Врач проверила, выдала. Не положено! Врач извинилась, поднимай выше уши, слушай команду. Ноги мерзнут, руки? Тебя кто сюда звал, что я за тебя срок отбывать буду? Пинком ему, лезь в толпу. Началь- ство руки бережёт, тут есть экзекутор, за поварёшку каши будет кишки выматывать.

По-фамильно, по отрядам, и шпалерами на свои установленные места. Времени много, твори Иисусову молитву. «Пожри, душа, смысл и поглоти мудрость» происходящего.

Строевая – это мечта союзная, чтобы везде всех под одну гребён- ку, строем, в ряды, шпалерами, легче руководить, к этому всё идет. Просто тут вдруг, без переходных моментов рвануло враз – и уже в коммунизме. Сопротивление сломлено полностью, забитость полная. Бьют на каждом шагу, и пол шага не ступить без колоту- шек, избежать этого абсолютно невозможно. На улице холод, пур- га, пронзительный ветер – укрыться вовсе негде, вошёл потихонь- ку в казарму – тебя тут же засекли – подставляй рёбра, скотинка. Дождь хлещет, весь промок, а сушиться негде, только на соб- ственном теле. Следят за чистотой, а воды нет. Ходи чистым,

102

чистота – залог здоровья. Заставят носить раствор, мазут, всё в той же одежде, но будь опрятным, чистым. Стирай, чисти, а воды нет, сушить негде. Иногда потечёт холодная вода, да кому доста- нется? Успевай. В бараке повесить бы к батарее, иногда топят, бывает потепление, но нельзя, всё будет выброшено, идёт ежед- невно ревизия по несколько раз в день, всё лишнее прочь.

Потом выстроят, шапки в руки и в шапку всё сложи, началь- ничек проверяет наличность – не вздумай прятать, себе в наклад. Растребушат так, что не узнаешь, где было твоё. Какая тебе ещё расчёска, через пять лет волосы ещё будут, если голову не оторвут. Вытянули шапки, стоят у парадного подъезда, матерки ловят, вос- поминаниями свободы утираются. В моей шапке больше всех:

«А что это у тебя, батюшка, тут?» – «Просфоры, их в мешке нельзя, крысы съедают, а это святыня». – «В карманах нельзя, съешь».

Но потом привыкли к моему контейнеру при себе, только ру- ками разведут выше бёдер – вот ты какой у нас пузырь... Ниче- го, волнения нет, все улыбаются, отдохновение. Тебя, батя, не бьют, тебе хорошо с твоим Христом. Меня совсем затюкали, я рядом с тобой буду становиться.

Пошли комиссии, доложи, чего рентген не усмотрел, чем болел, что забыл выявить. О, зэк, сказано тебе, не торопись, сокройся. Всё что выявишь по болезням гражданским, всё это будет про- тив тебя. Если болен, то звонковать тебе, бедолага, на «химию» вербовщики не берут доходяг, им нужны Спартаки, Кожедубы. Эту карточку будут внимательно «сваты» смотреть, и ты при твоих характеристиках добрых, будешь ждать, молить о «химии», от которой на свободе нос воротил, а теперь будешь во сне её видеть, и ждать, как христиане ждали второе пришествие Хрис- та – так говорит Солженицын. Но мимо, только запах, только колокольчики с той свободы протиликают – это всё твои боляч- ки, они поперёк дороги быком встали, не пропустили, не помог- ли и твои благодарности. Сокрой свой геморрой, прыгай яко козёл, докажи свою проворность, да зачтётся тебе в день воздаяния.

Молва идёт о бригадах; где строго, где какой начальник, кум, кто помощник – «помогаvло», подкумок бывалый, настоящий. А от тебя ничего уже не требуется, тебя покатили, закрутило ещё раз. А пока учись честь своей шконке отдавать, она тебе пропуск даёт зубы во рту носить. Лечь, встать – успевай, не то всех будут поднимать. Разговоры умолкли, «поймали тишину!»

Прожарка не работает толком, только распаривает, появились вши, большие... Обыскаться неудобно, да и где. Благо прислали нижнее тёплое белье, синее, а в нем ям, что в кустарнике, хоро-

103

ниться куропатке. И чесаться стыдно. Вот тут и дом вспомнишь не раз, сколько было того, что не ценил. Простой утюг, на кото- рый держал гнев всегда за прожигание столов и падение на ноги со стола, тут его за друга почел. Переоценка ценностей.

Вначале раздевался, а потом одевался, чтобы исполнить ве- черние молитвы. Потом предупредил старшину: раздеваться по команде не буду, а разуюсь и сразу за головашку кроватей залезу для молитвы. – «Какой базар, батя, молись, и за нас по- молись своему Богу». Только пристроился, входит начальство, притаился, не заметили...

Дежурство, что и как докладывать, тренируют, в два пред- ложения можно вложить. «Гражданин начальник, за время мо- его дежурства в отряде происшествий не произошло, дневаль- ный осуждённый Лапкин». Но в дневное время нужно успеть открыть казарму и соблюдать субординацию, если тут нет выше этого пришедшего по званию, крикнуть: встать, смирно! Если пониже чуть званием или должностью, то команда только встать. Запоминай, и не дай Бог, если тут начальник отряда Алтынбеков, лейтенант какой, а ты из другого отряда лейтенанту, тоже на- чальнику, скажешь смирно – это значит и твой должен встать смирно, этого не простится в сем веке, будешь головой стукаться в стенку в коридорчике от рукоприкладства старшины.

Смотрю на всё и всюду повторяю себе: «Пожри, душа, смысл и поглоти мудрость». Дли чего-то же послал меня Господь, что-то же хочет сказать. И летит шелуха, смотри на зерна, отсеивай на несколько раз. Не раз говорил: Господи, я уже усвоил этот урок, в другой класс хочу. Повторим ещё раз, душа моя, не забывай виденного. Время завтрака, обеда и ужина определяется коман- дой: приготовиться заготовщикам! Это заранее на записи несколь- ко человек, они идут в столовую, и получают ровно столько, сколь- ко человек, по десять за стол. Что уж попадает из нормы, не знаю, но хлеба не хватает. Хлеба дайте! Начальство говорит, что остаётся на столах столько, что стадо свиней ещё откармливают. Так нашим родным сказали. Каких свиней? Кого они имели в виду, себя? Или стадо своих прелюбодеек? На столах шаром по- кати, чистота. Когда по поварёшке разольют, то в бачкеv ещё одна поварёшка остаётся на всех, и редко кто не качнётся за этой порцией. Перед столовой шпалерами стоят отряды, старшины вбегают в столовую, а в жаркую солнечную погоду бай стоит перед столовой; бек рядом, благослови, отче. Кивок, «шапки до- лой!» Погода не в счёт. Справа но одному, марш-марш, вперёд, бегом, бегом. Ну, погоди. Если кто-то шёл шагом, это тебе к би-

104

тью батогами, там черенки от лопат ждут тебя, падлоv! Старшине важно перед начальством быть на своём месте, без замечаний проскользнуть. А одно-два замечания, это тебе чем грозит? Или в строй вместе со всеми встанешь, значит, тебе будет то же, да ещё и битые тобой вчера память пробудят, позвонки под каблуки, а то и резиновый шланг плачет по твоим бокам...

Бегут, ищут своих заготовщиков, где наши. Обычно где-то при одном месте. Встать, сесть, встать, сесть.

Вначале я знал своё место, при самом конце, у кастрюли, у бачка. Но там неудобно, стал на другой конец, на самом проти- воположном конце стола. Меньше толкотни, мне бы перекрес- титься спокойно. Но теперь уж добавки не будет, – пока терпи- мо. Сели. Встаю, начинаю молиться, семь поклонов, сажусь. В столовой около 700 человек, все на виду. Нужно поскорее поесть, и из-за стола помолиться.

Ложка в чехольчике, сам сшей или как хочешь. Этим веслом будешь подгребать к себе, выплывешь ли на свободу? Тут чахот- ка-туберкулёз и прочие хвори будут таиться в пустой чашке. Из-за стола успевай со всеми, не прожевал – чашка твоя свинь- ям, пей через край, так сподручнее, стыд забудь. Профессора спо- рили, в какую сторону наклонять тарелку при конце еды. К себе, только к себе. Да не пролей. Раздатчик себе немного подкарау- лит. Потом стали тянуться с черпаками на мой конец – на, батя, а то совсем отощаешь, ешь, старина, да молись за нас, чтобы ам- нистию Горбачёв не забыл дать.

Из столовой бегом, шапки не вздумай надеть, пока не ска- жут; забудут, так и тает на лысинке снег. Ох, мороз, не морозь меня. Ел – не ел.

Послали как-то чистить картошку. Мелкая, грязная, холодно, страшно тоскливо. А бывшие старые зэки, столовые работники, говорят, чтобы там место занять за нас родственники началь- ству заплатили не мало. Тут тоже конкурс. Вот не думал. Под- ходят, зовут в свою «светёлку», где им место для отдыха. «Рас- скажи, святой отец, что-нибудь про Бога!» – «Да мне картошку же надо чистить». – «Это успеется, пусть алкоголики чихают, ты сиди в тепле. Чай – чифир будешь? Нет? Правильный мужик». Поговорил около часу. У них в котле осталось что-то для сви- ней. Позвали всех, порции по две дали. «Не спешите». Нет, уже ускорение взято, раз – и всё в надёжном месте, как в «Одном дне Ивана Денисовича», пошла кашка. Живот полон, а есть охота. Сроду так дома не было. Медвежья логика, ешь, чтобы потом было из чего желудку сосать.

105

Так за всё время ни разу и не пришлось чистить картошку, только приведут, сразу же забирают на собеседование, и те не ворчат, им потом будет второй обед. Есть в человеке всегда где- то в душе живой интерес, но столько он лет был в одиночной камере, что когда на свет выпустили, то эта часть души омертве- ла, ходить не может, как Костылин из «Кавказского пленника» Толстого после побега из земляной тюрьмы. Вопросы серьёзные, полезные всем.

Сразу же стал искать, есть ли в лагере верующие. Подсказали, что есть два, называются свидетелями Иеговы. Позже не раз бе- седовали, но общего нет ничего. Не явились на призывной пункт, и стоят на том твёрдо. Если бы в один день все так поступили, то человечество добилось бы того, о чём шумят, толкуют, мараку- ют как в этом обмануть друг друга, о чём послания президентов, пап, патриархов, и сползают всё ближе к ядерному финалу. А вот эти ребята реально показывают: сделайте так, подражайте нам в одном этом, и всё исполнится о чём мечтаете, мир разоружит- ся в один час, в одно мгновение.

Я видел двух настоящих борцов за мир, Бурака и Гончара со ст. Мерке. И они говорят, что это так нужно по их учению, что у них уже все были в заключении, и дядя несколько раз, и отец, и брат, и бабушка. «Mы все каторжники», – смеются они. Добрые работники, держатся с достоинством. Но мне искренно завидова- ли: конечно, вам Библию дали, а нам никогда не разрешат, за вас столько людей, а за нас кто? Добрую память оставили они в те дни, хоть было с кем поговорить просто о жизни, о нравственно- сти. Верования все еретические, а живут чисто.

Читал всё время Библию, редко газеты, отрывки из Щедрина, Достоевского, Хмелёва «Неупиваемая чаша». Гурам Гегешидзе – всё о смерти, полезное. Воспоминания Горького, Толстого, публи- цистика. Ежедневно и постоянно вспоминал на всё виденное сло- ва из Библии. Когда мог – ходил по зоне, правило вычитывал.

В свободное время можно и письмо домой написать, если твои конверты на стащат в твоё отсутствие. Жди, может быть и ответ придет. Мне письма не старшина приносил, как обыч- но, но прибегал посыльный из штаба: батя, тебя в штаб зовут, пошли... К оперу ведут, там уже будут решать, что отдать, что прибрать себе на память.

Мне отдавал всё лейтенант-немец, тренировал меня: «Выйди из кабинета, постучи, и по-немецки попросись». Выхожу: «Дарф ман гхерайн?» –«Яволь». Что-то отдаёт, остальное пообещает потом: «И так тебе, Лапкин, много уже дал сегодня, иди, а то

106

отнимем и это».

Сестра Евдокия прислала как-то пастилу яблочную, из диких яблочек натертую, тонко размазала и засушила, прислала. Ос- мотрели, решают, давать – не давать. Молюсь, помоги, Господи. Отдали. Подожди в коридоре. Скорее прячу в сапог и в рот, а то скажут – не положено.

Потом мои письма стал выдавать капитан Кудериев. Этот вёл себя вполне корректно, по-человечески, ни разу при мне не зама- терился, как и начальник подполковник Бахаев.

Когда я получал телеграмму, что умерла моя самая близкая помощница тетя Тоня на 78 году, то я заплакал там же. И этот капитан сказал: помолись тут, пока никого нет, и прикрыл дверь. Я встал на колени, поплакал. И к печали моей он был так искре- нен, что в этот день бывшей в Жанатасе Надежде Васильевне сообщил о смерти нашей подруги, передал мне от неё записку. Более всего меня всегда удивляла сцена, когда умирал отец Ар- сений и душа выходила из зоны, и видел он везде огоньки добра в душах людей. Вот и я так же более всего поражался, где, в каких местах были такие добрые люди, через кого мне Господь являл милости. Где и не предполагал даже. И среди заключённых находил такие души. Бог находил, ко мне приводил. И среди офицеров есть люди. Всех обрати, Господи, к Себе!

9 февраля 1987 года вызывают меня в штаб. Там сидит в штатском помощник прокурора Джамбульской области. Снял с меня данные, спросил, признаю ли себя виновным. – «Нет, не признаю. Судят не меня, а книги, а они хорошие». Посмотрел в бумаги: «Ну, это и не важно... А впредь не будете идти про- тив?..» И читает по статье. – «Я не шёл и не могу идти, я же не политик, а верующий». Несколько раз спросил о твёрдости мое- го слова, потом начал прощаться. Напоследок сказал: «Вас мо- жет быть, отпустят».

Что это были за дни до 25 марта, до дня освобождения, дога- даться не трудно: не дни, а часы...


П и с ь м а

В заключение воспоминаний И. Т. Лапкина мы приводим пись- мо, которое он через пять месяцев после освобождения разос- лал широкому кругу своих друзей.

«Мир вам, мой дорогие и родные братья.

От всей души благодарю всех-всех, кто бы он ни был, старый

107

или юный, православный или просто сочувствующий, всех, кто соболезновал в моём деле, кто приезжал на суд, кто помогал молитвами, средствами и во время заключения, и после освобо- ждения, кто помогал и советом, и сочувствием, защитой, доб- рым словом и вниманием, кто усмирял клеветников, кто по- мнил, что и он живет в теле, что и он человек, могущий завтра или сегодня оказаться в подобном или в худшем положении. Как бы ни сложилась наша жизнь, но будем помнить урок, полученный от того, что было со мной. Этот случай помог очень многое выявить, прояснить – кто есть кто. И самое ужасное, что сам я ощутил до конца уже на суде, это сверхтрагическое и печальное положение нашего священства, пленённого трусостью и корыстью. Две петли, двойные узы. И какой соблазн подали они своими действиями овцам, когда и тайно и явно натравли- вали людей против меня, уже находящегося в узах за Христа. Угрожали так же, как органы власти тем, кто приходил на суд, запрещали посещать зал суда. Сердечно благодарю за радость, доставленную мне вашим присутствием в зале суда, за письма и посылки, полученные в узах и на свободе уже. Да воздаст вам всем Господь Бог милостями Своими в день Судный. Вы испол- няли заповедь, которую так нелегко исполнить сегодня. Вы по- сетили меня в узах за свидетельство о Христе. Я много хвалюсь вами перед Господом и перед внешними, и перед внутренними. Молва о вашей любви, о цветах душ ваших облетала тюрьму и лагерь – вот как дружны и любвеобильны христиане. Низкий поклон всем священнослужителям, всем верным Христу, кто был на суде, кто давал верные, искренние показания.

Снова всех вас приветствую пасхальным приветствием, которое я говорил при входе в зал суда: ХРИСТОС ВОСКРЕС! И жду сно- ва радостно-единодушного: ВОИСТИНУ ВОСКРЕС! Приветствую словами, произносимыми при выходе из зала суда: СЛАВА ИИСУ- СУ ХРИСТУ! И жду от вас радостного: ВО ВЕКИ СЛАВА!

От всего сердца прощаю всем священнослужителям, предав- шим меня, дававшим лживые показания, всем близким к цер- ковным кругам недругам прощаю. По милости Божьей среди простого народа не было ни одного подобного лжесвидетеля. Да не вменится лжесвидетелям на Суде Божием их иудин грех.

Прошу простить мне мои прегрешения против вас. Храни вас Бог, до скорой встречи.

Игнатий. 23 августа 1987».

«...У меня такая переписка: ответил: за август 72 письма,

108

сентябрь – 78, октябрь – 123, ноябрь – 85. Иной раз, чтобы ответить – до десятка книг наложу на кровать. Пишут, что вроде бы польза совопросникам есть. 1987».

Выдержки из писем Игнатия, полученных нами в Москве:

«...Я там написал (одно время была возможность припрятать и вынести) около 50 «стихов» и в одном написал: «Беды про- шедшей нежность забвеньем не сгуби...».

И когда ещё был в тюрьме, а я прошёл по 5 тюрьмам, то решил, что если Господь позволит ещё увидеть свободу, на что иногда никакой надежды не было, то, чтобы сделать где-то в частном доме, в сарае или ещё где домашнее КПЗ – самому себя закры- вать на несколько дней. С самой КПЗвской обстановкой, и от- влечься от суеты и не забываться, не обольщаться жизнью, и как у святых было: то в гробу спали, то могилу выкопают, и каждый день, подходя к ней, плакали о бренности жизни.

И о том писал своим, чтобы каждый подыскивал для себя место и заключался хотя бы раз в году в такую «келью» и мо- лился бы, и ему бы кто-то давал или взял бы с собой несколько хлеба и воды. Никуда не отвлекаться.

Спортсмен боится потерять форму, и не зря.

Милые мои, я вас всех так вмещаю в себе, и вам никогда не было тесно во мне, и всегда молился до, и там, и после, ежедневно. Вы так нам любезны, а если когда чем огорчил, то уж ради Христа Иисуса простите меня и друзей моих.

Мне многое хочется сказать вам, но боюсь, ведь не могу же я забывать, что ни того образования, которое у вас, ни того обще- ния вашего у меня нет, и я всё самоуком постигаю. Только пос- ле армии, уже в 22 года я впервые взял в руки Евангелие, потом Библию, а до этого и не знал, что есть они, и о Христе совсем не знал ничего, а знал только про Божию Матерь, про Суд Божий, что есть ад для меня и рай для святых.

Мне было хорошо, когда я молился, и по копеечке что сэконо- мить, подать нищим. Про что знал, что это грех: табак, матерщи- на, женщины, воровство – от того Бог хранил, а про что мать не сказала, в том купался, и нет конца грехам моим. Вот такой я и пришёл ко Христу.

Родился в деревне, жил дикарём. Помню, в техникуме учился, мне дали две простыни, вроде бы как так положено, хотя я и жил на частной квартире, а я не знаю, что с ними делать. Так три почти года и не развернул их и чистыми сдал после учебы. Дома шкурой бараньей одевался, одеялом из них сшитым, и на пола-

109

тях – нары под потолком. Нас десять детей в семье было, а отец инвалид войны 2-ой группы.

А когда работал на корабле и учился на штурмана заочно, добивался разрешения сдать три курса в год. И уж тут Господь нашёл меня и мою гордыню отбросил по учебе, и оставил я одну Библию на столе, и изучал её по 5-10 часов в день, заучил чуть ли не всю, потом толкования блаженного Феофилакта, полностью Златоуста, и с первого дня свидетельства и встречи – беседы и с сектантами, и с неверующими. Руководителя не было у меня, всё самостоятельно, молясь Господу.

Потом обратился брат мой о. Иоаким, Павел, три сестры, мама вошла в церковь, и Бог дал духовных чад – обратившихся в нашем доме. Сверял себя только со Словом Божиим, которое для меня стало всё во всем. И когда слышал названия книг, которые вы читали, то опускал голову, ничего того не зная. Простите меня окаянного,

В монахи я не годен, а их люблю, какие они хорошие, есть чистые, не то, что мы тут, и много они молятся. Храни вас Гос- подь. Заранее с Пасхой вас Христовой.

Лагерь Жанатас позади.

Игнатий, Надежда и все наши друзья. 11.4.87».

«...Вы пишете: наша русская церковь наверное единственная за всю историю христианства, которая отреклась от своих муче- ников, от своей славы и силы. Это всё даром не проходит. А мы

– мы плоть от плоти её. Увы, она наша мать, и нам за всё нести ответ». Это вы написали по поводу того, что я заметил, что кому- то Надежда Васильевна звонила в Москве, а её «не узнавали».

Читаю эти ваши слова уже в который раз и плаvчу, не могу дальше ответ дать. Какое горе, какая печаль! Это печаль моя с первого дня после ареста. Помню, вызвал меня ещё в Барнауль- ской тюрьме зам. начальника по оперчасти, мозговой центр тюрь- мы подполковник Бражников. «А что же за вас не ходатайству- ют ваши попы?» Веришь ли, это самые язвительные были слова, наверное, за всё время там. Он просто может быть спросил, а мне мечи острые каждое его слово. Да кого хочешь посади, хотя бы и всех в епархии, но архиерей не сдвинет с места утробную свою преосвященную особу. Более того, его письмо, разосланное про- тив меня, было заключительным аккордом и на суде, и в газете против меня под заголовках «“Златоуст” со Второй Строитель- ной» /читали?/

Как-то был я в Киеве и зашёл разговор о предательстве архи-

110

ереями дела Божия, и один раб Божий сказал: их всех надо сегодня через Соловки года на три провести. Абсолютно уверен, необходима эта мера отрезвления от пира во время чумы. Пред- ставляю иногда себе такую картину: вот епископ Анфим, отпра- вивший всю паству свою на костёр и потом сам взошедший туда же. Поднять всех мучеников и напротив них поставить сонм сегодняшних архи- и просто пастырей... Что бы те и эти говорили друг другу? И вот я посреди них оказался... Со стороны мучеников я чувствовал поддержку, а со стороны сегодняшних хулу и угрозу, что я пытаюсь нарушить добрые, лояльные отно- шения церкви и государства, и что с Запада жду Мессию, что говорил наш священник Михаил Скачков, да нe вменит ему Гос- подь на Суде Божием. И я уже сижу, уже там несу иго, а он с архиереем разъезжал по епархии и травили людей против меня, и что у меня икон нет, и что мы Божию Матерь не признаём. Когда это было сказано при матушке Анне Николаевне Бурди- ной, чей сын вызывался быть моим защитником, то матушка не стерпела, хотя я и увещевал ещё раньше её молчать. И обличила их во лжи. А о. Геннадий Фаст пришёл из меннонитов – быв- ший преподаватель Томского университета. Он сказал: «Влады- ка, мы здесь, и сыты, одеты и среди своих, а Игнатий где?» – и тем устыдил их. А у о. Геннадия брат Вильгельм, кандидат наук, теперь изгнан, работает с метлой уже пять лет.

Какое горе, какие беды, когда нет семени, а кровь христиан – семя Церкви. Трудно, больно, криком кричи, а про себя дума- ешь: да как же мы думаем спастись без страданий. Меня всё время упрекали и друзья, и родные ещё после первого заключе- ния в 80 году: ты туда сам рвёшься – это грех. Повторяю: не рвусь, но и не отрицаюсь, да будет воля Господня. Пока дома, болею, простуды изгоняю, а вот опять затеял это дело с послани- ями в прокуратуры, чтобы облегчить участь оставшихся, выпол- нить их наказ. А что из этого выйдет? Может быть, опять ворота уже скрежещут? Но как говорит Краснов: думать и делать всё так, чтобы только-только не посадили – то и это не жизнь, и вот ваши молитвы, письма заменили мне всех архиереев. Сейчас выставь их всех, со всеми их шлейфами, а вы мне дороже, потому что вы в трудную минуту руку помощи протянули. Пусть не смогли сделать, что хотели, но Господь судит помышления и на- мерения сердечные. Да, было сильное желание встречи с вами, есть что рассказать, поделиться малым опытом, может быть ока- заться в чём-то кому-то полезным...

Епископат дал себя подкупить целиком. Был период покоя пе-

111

ред Декием (239-241 гг.), кажется, около 40 лет был период зати- шья от гонений, и люди бросились на блага земные, устраивать свою земную жизнь. И вдруг удар... только пыль пошла. Каза- лось, полный разгром, отречения, предательства. Но уже в 2-3 года состав Церкви полностью обновился. Если просто читать, как по- весть, со стороны, то так и надо, да поскорее бы, думаю. Но когда по тебе это колесница проедется, тогда потише уже гремишь сам и скромнее мыслишь. «Да будет воля Твоя, Христе Спасе».

Он наведет, Он очистит гумно Своё.

Даже вот моё велико ли было страдание? Всё по ускоренному методу, видимо, из-за того, что время уже к закату мира грядет, но и то, сколько пользы получил я для себя, очищение, смирение, молитва, сострадание, и всем польза, и обнаружились новые дру- зья, и враги не сумели сокрыться.

Слышал и верю, что церковь готовит и приготовит кадры для катакомбного своего пути, и да придёт, и не умедлит Господь. С помощью Божьей всё можно преодолеть.

Тоскливо, что ни единой души верующей рядом, ни одного право- славного. И если случалось кому заболеть рядом, или кто обращал- ся к Богу, тут всё забывал, как будто и не в душной вони махорки спрессованной, а на лугу где в цветах. Ни дня не прожил без науче- ния, без свидетельства. Сотни и более того услышали весть о Рас- пятом и Воскресшем Иисуса Христе, Возлюбленном души моей. А теперь все сны мои всё про то же, всё про тамошнее же.

Цените, что имеете, что можете свободно передвигаться, молить- ся. Мне так часто не хватало даже маленького уголка, где помо- литься, поплакать о людях, – так отвернёшься к забору, и стоишь, вроде что рассматриваешь, а сам плачу, не могу уняться. Особен- но часто посещал Господь в думах о детях, что им уготовано, как похищает враг души... Не опишешь всё, новый «Архипелаг» надо. Ко всем вам душой простираюсь. Сейчас наши в храм уехали, а я тут дома у мамы, как прокажённый сижу без бороды, как слуги Давида... 13.4.87».

«На работу всё ещё не могу устроиться. Вчера был по повестке у зам. прокурора района. Долго говорили, и он точно обещал помочь, и звонил директору на биржу туда. Но опять неудачно. Теперь этот уже начальник решил звонить нач. УВД края, что- бы они как-то помогли мне. Сегодня опять иду. В пятницу 18 мест прошёл до обеда – везде отказали – вы госпреступник, ка- торжник... Опасный человек... 3.8.87».

«Все мои воспоминания можно на одной строчке отобра- зить: Мысленно умер, молился, плакал, надеялся на Бога, сто- ял на своём, то есть на том, что изданное мной – хорошее, полезное. Богу слава! Свобода!!

...Как жаль Сашу Огородникова. Чем бы ему помочь? Почему же он не пропишется? Да уговорите же его, что же он – враг самому себе? Я вот прописан, вышел на работу, и ни разу пока не приставали, и переписка есть, и передвижение. А создать конф- ликтную ситуацию я могу сегодня же, а полезно ли это? Дока- зать кому-то за рубежом, что я смелый, и что у нас гонят? Бог лучше знает, что я не смелый, а за границей истинные друзья и так нас любят, есть гонения или нет, и радуются нам и нашему освобождению. 27.10.87».

«Как повлияла “перестройка” в мирской жизни страны на цер- ковную жизнь, на содержание проповеди, на ревность служителей и рядовых членов Церкви по всем рассматриваемым темам.

Не есть ли “гласность” призыв к всенародному исповеданию грехов: предательства, малодушия, трусости, корысти, замалчи- вания пороков – без чего невозможно и избавиться от них? И если власти мира сего признают, что были допущены огромные перегибы во всём, и, конечно же, в отношении церкви, то захвали- вание властей предержащих ещё в те годы «застоя» – привед- шее к отступлению и омертвению общинной жизни, не должно ли привести ставших в руководстве Церкви к открытому испо- веданию своих связей с миром, с замораживанием духа жизни? То есть нужда в их покаянии всенародном. 6.1.88».

«...Надежда Васильевна хоть раз в неделю, а домой является. Тоже “по секрету всему свету” скажу, чтобы вы додумали: где же это она у меня шляется? Так вот, заработав, приобрёл за четыре дома от церкви часть дома деревянного для приезжих молельщи- ков, и вот она там за хожалку... Надя на саночках туда дровиш- ки возит, чтобы бабушкам было тепло. У неё есть подход к пре- старелым, и вот – они там из церкви иногда и на неделю задер- жатся, до пятнадцати человек, а то и более, а она их прими, обо- грей, накорми, уложи, выпроводи, встреть, купи, и слушают записи, и помогает от ненужного освободиться. Тут говельщики из сосед- них сёл, и всем нужна ласка, внимание. Пока лучше Надежды никого нет. На помощь – наши близкие сёстры. 13.1.88».


«СПЕШИТЕ ДЕЛАТЬ ДОБРО


112

113

Когда читаем о том, что нужно подавать милостыню, накор- мить алчущего, жаждущего напоить (Мф. 25 гл.), то в большин- стве случаев все почти понимают это только буквально: помочь деньгами, хлебом, водой. Но Слово Божие – источник мудрости. Оно учит, что у человека есть бессмертная душа, и она также алчет и жаждет. Если смотреть сегодня на то, что вокруг нас, то можно увидеть, что в духовной алчбе умирает больше, чем от физического недостатка хлеба (Амос. 8 гл.). По милости Вели- кого Бога сегодня почти каждый может иметь Библию, или на- печатанную, или переписанную. Но сколько есть ещё источников мудрости, которые не издаются, это и жития, и труды святых отцов. Много ли таких книг ныне выпускается, как 5 том «На- стольной книги священнослужителя»?

Слава Богу, что дети Божии трудятся и переписывают многое. Но насколько полезнее, продуктивнее, когда есть печатная ма- шина, типография. У нас нет таковых возможностей, только ме- чтаем о том. Но приобрести пишущую машинку и начать тру- диться – это может каждый, если он не калека. Преимущества от рукописи в том, что буквы более понятны, ровнее, компактнее, быстрее, на несколько экземпляров сразу. И вот ты одно перепи- сал, а другой другое, и так допустим 7 человек, и обменялась на равное количество страниц, и у тебя получится уже 7 книг. Уже начало библиотеке положено. А то многие сегодня привыкли только к слову «дай», забыв, что слово Божие учит: не пожелай чужого, блаженнее давать, нежели брать (Деян. 20:35). «Да не будет рука твоя распростертой к принятию и сжатой при отдании» (Сирах 4:35). Это ведь про нас: когда что где увидим, стихи добрые или ещё какой материал, то сразу же «дай, дай, дай». А когда у нас бы спросили, то ответ один: «нет, нет, нет». Сколько приятности испытываешь, когда даёшь. Сколько сму- щения, неудобства, чувства долга, когда берёшь. И как радостно идти на обмен, и даже не раз за напечатанное один раз.

Убедительно советую всем вам купить пишущие машинки, тем паче, что они продаются совершенно свободно. Только пред- варительно посоветуйтесь, какую взять. Я вот пишу на «Украи- не-2», её никто не хвалит, а я уже не первый год на ней стучу. Бумагу, копирку и ленточки тоже можно добыть. А научиться печатать тоже можно, есть учебники для самостоятельно изуча- ющих печать по слепому методу десятью пальцами. Опыт пока- зывает, что покупают только люди активные, а ленивые всегда ссылаются на неумение, или мама не велит, или дорого, или не- где... Считаю, что всё это лукавство. Если бы знал, что от этого

114

зависит будущность, от милостыни духовной, то как бы искал, сам расспрашивал бы, где достать. Я пишу со многими ошибка- ми, писарь вовсе аховый, никудышный, но когда покажешь, что написано; каноны соборные или стихи, или труды по святым отцам, то никто не отказывается: дай-дай-дай. А что же ты-то, дорогой, хороший мой, так и будешь сидеть, ждать, когда кто даст? Время-то уходит, хватишься – и поздно, хоть лежи, хоть спи, хоть беги, плыви, пиши, трудись, но минуты, назначенные нам, убегают и уплывают, просыпаются, как песок... Июнь 1988»

«На склоне лет своей жизни многое приходится пересматри- вать, перетрясти старые взгляды, привычки, взглянуть в ином свете – при наложении уже накопленного опыта жизни. Есть вопросы, которые высвечиваются теперь иначе.

Нас росло в семье пять братьев и пять сестёр. Почему одни стали верующими, а другие сделались отступниками или же вов- се не пришли ко Христу? Почему именно в наш дом пришла Библия в нашей деревне?

У родного моего дяди Степана пять детей, воспитание было строгое, не сравнить с нашим, столько молитв они знали, мы же сотую долю того не слышали, сколько его дети. И никто из них не пошёл таким путем, хотя по крайней мере двое и признают, что что-то есть там, за гробом, но не более того. У нас отец хотя и хотел, чтобы за стол молились, а когда кто придёт, то ушли бы в горницу, чтоб никто не видел. А вообще-то ради этой жизни временной был бы не против, если бы кто занимал большой пост и даже, может быть, и вступил бы в партию. У нас дома были иные условия, мы слышали такие слова, которых дети дяди Сте- пана отнюдь не слыхали, и жили они лучше нашего, книг было больше божественных, и однако...

Нас вовсе не принуждали молиться, не били на каждом шагу

– этого не было. Правда, мать за чуприну потаскала да постегала старшего за курево, и мне попало, но в общем климате было что- то такое неуловимое, что вот просматриваю уже много раз... Даже ездил в ту местность, чтобы как бы на месте ещё приблизить ту обстановку и понять, что и как действует на душу человека, при- водит его ко Христу.

Благодать – это главное. Далее, сам человек. Это соответствует тому, что говорит Библия и святые отцы, в этих словах нет ничего нового, открытия я не сделал. Но как каждый шаг, каждое слово ребенка есть для него открытие, так и для духовного разумения. Вспоминаю слова Златоуста, когда он говорит, что ни я, ни Бог

115

тебе не поможет, если ты сам себе не поможешь...

Игнатий Брянчанинов говорит, что кто говорит о любви Божь- ей, не испытав страха Божия – тот лжец есть. То есть если кто говорит, что он пришёл только ради любви и при том сразу же только от того, что полюбил небо, Христа, и только по этой при- чине – то нужно проверить себя, всё ли ладно. На первом месте, начало мудрости – страх Божий, страх мучений, ощути ад, как говорит Силуан: «мысли твои держи во аде». Вот это чувство испытал протопоп Аввакум, когда понял, увидев павшую корову соседа, что и он умрёт, хотя и дитя ещё, что и ему не миновать участи всей земли.

Смерть. В детстве мы все бегали с ножичками и на пастьбе – печки разные вырезали в земле, и сусликов обдирать надо. Две- надцатилетний парнишка ловил сусликов – проезжал товарищ на коне, крикнул его, он собрал свои орудия и к нему на телегу, прыгнул животом на стропилину телеги, а ножичек был в кар- мане и перерезал в паху вену – и он через несколько минут умер. Мы пригнали коров, у меня было сбитое от коня место, был нездоров, но когда вечером того дня сказали, что Лушпаненко зарезался, всё было забыто. Парень был с другого конца деревни, не наш, туда мы не ходили, но я его знал, тут же перекинул всё это на себя. Вот он был, но нет его, лежит он, зароют, и как будто и не жил. Как же так?

Размышления о смерти весьма полезны и ребёнку. Большая беда, когда не отучают от лжи. Табак и выпивка – это крепкие запоры, через которые редко какая душа вырывается к свету – что и слу- чилось с моими двумя братьями, которые так и пребывают в безбо- жии и в этих пороках. Уважение к старшим – везде, где бы это ни было. Стыдливость, трудолюбие, вот на что надо обращать самое строгое внимание, в корне пресекая лукавство, трусость.

Весьма полезно, думаю, ребенку всегда показывать, что значит уже здесь, на земле, быть верующим. У верующих всё по разуму, с думой о других, о последствиях. Тут не надо смотреть, сколько затратишь времени на это.

Идём дорогой, на пути лежат и проволока, и стеколки, и желез- ки, и камни – мы с детьми тут же проводим беседу, что самое удобное именно нам убрать это с дороги, а кто едет на машине, ему и неудобно это сделать, и упасть может кто на мотоцикле, или на велосипеде, а кто-то и ногу порежет. Берём и несём или к столбу, или в куст, чтобы не попало под косу на хлебном поле или на покосе это железное. Помни о тех, кто пойдет после, ка- кой след ты оставишь. Потом им уже и не говоришь, а они идут,

116

и после них чистая дорога, и другой раз несут далеко, ищут, куда бы положить. Стёкла же, где-нибудь в стороне вырыв ямку, в землю и зароем – расчищайте дорогу, ровняйте. Учение непре- рывное делом, то же и сам делаешь. Малое вроде бы дело, но оно окупится сторицей.

Вот пришли на пруд рыбачить или купаться, и кто-то нагадил на самом том месте, где наш пункт остановки, или там бутылки битые. Вспомним соответствующие места Писания и повторим вслух для памяти, а потом: «Мог бы это сделать верующий? Ни- когда. Не делай то, что тебе не нравится, не делай ближнему то, чего себе не желаешь». Всё зароем, вынесем подальше. Лежат осколки из сетки от мордушки – мы относим подальше, и ребен- ку уже даётся размышление – для чего мы отнесли никому не нужное, и спрятали? Для того, что после нас придёт безбожник, одержимый духом разрушения, духом зла, как уже и видите, сколько раз на стёкла натыкались в воде, резали ноги – он всё бросит в воду, чтобы кому-то сделать зло. Так? Поэтому умень- шим работу диаволу, не дадим ему повода, ибо он ищет повода сделать пакость людям.

Как страшно жить без Бога уже здесь, на земле, как горько остаться без совести, что и случится с нами, если не будем стре- миться к Богу. Эти люди, делающие худо, они и не думают, они просто бросаются с крутизны в воду, тонут, они не ведают, что худо творят. Это – без Бога.

Вот пьяный? Он разве хуже нас? Но он другим не может быть, потому что сердце его не отдано Христу. А если от нас Бог от- нимет благодать, то мы в сто раз хуже, дурнее его, этого несчастного, будем. Нужно крепко держаться за ризу Христа, за его руку пронзённую. Дети, всегда смотрите, чтобы не огорчить Бога, где человек с Богом – там радость, там порядок, там нет порчи. Бог наш есть Бог порядка.

Я сторонник, чтобы дети были самостоятельны в пределах ра- зумного, в игры их, если в них нет жестокости и бесстыдства, не стоит никогда вмешиваться.

Но вот идём по полю. Тут исподволь указывается на всю кра- соту, на загадочность, на целесообразность, на взаимную связь, это огромная школа для сердца и ума, и души дитяти. Остановимся при входе в нашу местность, обязательно помолимся, и при вы- ходе из леса или при входе на кладбище – это уже завсегда так. Небольшая, не более пяти минут молитва своими словами.

Вот мы на лугу, прекрасные полевые цветы, их скосят на сено, нет тут занесённых в Красную книгу, можно и букет сорвать –

117

пусть радуются. Подходим к берёзке, где всегда молимся, это наша «молитвенница», и все присмирели, встали на колени, по- молились за тех, кто в узах, кто на одре болезни, кто не может видеть этого леса, облака, цветов, слышать этот живой оркестр птиц, дышать этим чистым, чудным воздухом. Бывает, и душа ребёнка воздохнет о неведомых нам страдальцах. Потом чуть рассказать, чтобы боль, неведомая доселе, стала его болью.

Не нужно витийствовать, строжиться без нужды. Пусть резвят- ся, Бог не осудит моего оленёнка, пусть прокукует своё кукушечка в белом платьице. Берём лесную малину, аукаем, и сближаясь на несколько минут, прославим Бога за чудные Его дары. Всё это школа, всё это кирпичики в фундамент веры будущей семьи.

Что-то из своей биографии расскажешь, если видишь, что мо- жет быть полезно, как мы тут жили, бегали, берегли всё в лесу, боялись себе и малое дерево на потребу спилить, а теперь... и они видят всё варварство.

Пришли нынче на пруд купаться, а на берегу много мёртвых грачат. Недалеко роща, мы там были вчера, брали в руки этих птиц, они из гнезда выпали – и снова посадили их на место. А вот кто-то сходил после нас, принёс их, обрезали лапки, разодра- ли жестоко невинных. Тут уж будет большой урок жалости, тут осиновый кол садизму. А ведь Бог мог бы, не его, этого птенчика, а меня, тебя сделать таким, и что бы тогда? «Птенцы ворона взы- вают к Богу», – говорит Иов многопечальный.

Дома кошке не дали воды? Почему? А если бы тебя Бог сделал кошкой, то понравилось бы?

Посмотри, какие печальные глаза у коня, а его ещё и бьют, дадим ему хлеба, он и вас на себе прокатит. Беру коня под узд- цы, пастухи дали, и бегу, а дети по переменке сидят, трюхают в седле, не доставая ногами до стремени.

Эти уроки я сам получал у природы, это мне не надо прохо- дить курсы. У нас так было: любили каждую пташечку, гнёз- дышко бы её не разорить, не повредить родничок, да почистить его. Дети видят, как мы грязные возимся уже второй день, выправ- ляем родник. Это им урок, они уже его берегут, ценят, и чтобы капля худого в него не попала.

Бог назирает, и воздаст тебе тем же, что сеешь, вот такая по- лынь и взойдёт. Ночь, комары, луна восходит – выводим детей на пшеничное поле, чтобы посмотреть, как пшеничное поле вол- нами колышется, как кричит перепёлка, тучки покрывало на луну накидывают. Припомнишь им и стих Пушкина, и как было у нас в детстве, когда потерянную овцу искали, как отцу ночью

118

ужин несли на стороженье по снегу, как я один шёл по бору и слышал вой волков.

Отпускать детей в лагерь, в детсад, или в интернат – значит потерять их. Мы росли при родителях, каждый шаг был к дому, но не к театру. Какие бы одёжки не носил в детстве, что бы ни ел, будь то и царское, уже всё бы было не моё, вырос бы из них уже. А опыт жизни, шелест тополей, змей запущенный, посаженное мной дерево, сделанные скворечники, вот это стойло, эта рыбалка – все- го этого босоногому детству уже не приложить повторно.

Весна, приближается Пасха. Утомились в Посте, всегда строго держали его. Считаю, что дети и должны так же поститься, если не малы и не больны при этом. Нам, уже отсаженным от груди, молока не давали никогда, и ничего – нет больных диабетом, желудочников, все десять живые и не жалуемся. Зато какое сча- стье – ожидание дня Пасхи; вот мама начинает уже готовить – рамы выставляет, все натёрто, пол желтый, хвощ прошёлся по некрашеным половицам и по потолку, по полкам, по столу. Вез- де что-то сбережённое печётся, пыхтит, запах издаёт. Великое ли дело, кому сколько яичек курочка снесёт, а помнит вот уже и в таком возрасте душа. Суббота – это на безродных, родительская, так учили нас. Пятница – самому маленькому, и так далее, зара- нее отец высчитает, и начинается всегда недели за две до Пасхи: бабушке, а курицы всё больше к теплу несут яиц, и последнему вон уже сколько будет, всё его, ему отдадут.

Благословение Господне нас касалось. Помяни, Господи, роди- телей наших живых и мёртвых во Царствии Твоём. Ночная мо- литва, свечи, христосование.

Перед Рождеством ждут нас сырчики, алябушки, творожники со сметаной, замороженные. Их много, но есть нельзя. Старший брат не боялся, брал.

Вот тут уже было начало большого водораздела. Чтобы я не пожаловался, что они курили с двоюродным братом, они повали- ли меня, нос зажали, а в рот окурок-бычок сунули. Дыхнул – всё, ты тоже курил, теперь не расскажешь.

Но до многого доходили сами, по наитию. Но и против ничто не влекло, не было у нас товарищей неверующих. Тут огромная пропасть. Кто связался с безбожной компанией, или входит в дом к таким, или водит к себе – это уже повестка в суд, это тризна души. Сделать всё, что только можно, чтобы связи не было с безбожеством никакой. Идолов сжигать. Образ Христа воздвигать, кресту Твоему поклоняемся, Христе. Дружба с ми- ром есть вражда против Бога.

119

Авторитет Библии и Слова Божия – Христа воздвигай всюду, во время и не во время, пожнёшь в своё время, если не ослабе- ешь. И что бы дети ни проходили в школе, всё разбери во свете Библии. У тебя дела, тебе некогда? Пожалеешь. Брось всё, со- зижди алтарь Христу в сердце ребёнка, да не погибнешь из-за его неверия, сокруши рёбра безбожества! Если не ты, то кто же: если не сегодня, то когда же? Спеши же, не умедли же.

Отдых. Как, где, с кем?

Иоанн Златоуст говорит, что нет лучше отдыха, как провести его с семьёй в сельской местности. И тело отдохнёт, и от суеты и городского шума подальше, и соблазнов меньше. Видишь всё, что Бог создал, и прославляешь Творца.

Мы жили в деревне, в 150 км от Барнаула. Деревню нашу Хру- щёв ещё уничтожил, а Брежнев доканал. Люди разбежались. А мы каждый год туда и привадились ездить. Вначале просто так, с одним одеялом или без оного. Комары и мошка нас донимали. Спать искали копну прошлогодней или нынешней соломы. Так как солому жгут каждый год, то и не всегда найдёшь такую... Потом, через несколько лет, купили сетки-накомарники – легче стало, потом перешли на палатки – разорились, купили, переши- ли, и из двухместной сделали на 6-7 человек, приплюснутая полу- чилась «лепёшка», но дождь не всегда протекает, да и не на улице. Выйдешь на разъезде «Подстепный» и сразу же сердце защемит, такое всё родное, столько раз исхоженное. Если летом, то уговор – только босиком ходить, вначале ропот от некоторых, а потом втя- нутся, терпят, морщатся, а ходят. Летом 1987 года пробыли там 42 дня – это мне награда за всё, чем надышался по камерам, по ваго- нам. Роднички воды свежей, на разъезде молоко покупали – бега- ли туда за 4 км каждый день. Смотришь и восход, и закат, и звёз- дочки, облака и травы, и цветы, и корни, и деревья, птички разные, звери, и есть где купаться – да разве всё это можно сравнить с тем, чтобы быть где-то в увеселении в городе или даже поехать куда-то в Сочи – там всё по часам, ешь, что дадут, люди чужие вокруг – тут всё иначе, все свои, душа отдыхает. Ночью и утром, и днём, и вече- ром общая молитва – и сколько там получено благословений! Для детей эти поездки на всю жизнь, тут формируется то, чего в городе и не найти. Видят всё возможное для рассматривания творение Божие, бегают, чувство родины впитывают, учатся ценить всё, что

растёт, что летает, бегает и ползает.

Этим летом для детишек был настоящий трудовой лагерь – столько работы, пилили, копали, плели, строили шалаш, ограду, крест, рыбалка, купание.

120

Слава Богу нашему за милость Его. Слава!

Бескрайние просторы полей, сколько там в детстве исхожено, столько пережито, и вот от каждой травинки, от лога, пруда – воспоминания и благодарность Господу, что так дивно сохранил и нас, и веру нашу. Здесь были первые вздохи, тоска, желание не- земного.

Мир вам, родные наши. Заждались вас в Потеряевке друзья. Особенно Ромку с Кирей, ибо куда ни поверни, везде следы их труда, и про то говорим всем. Вчера там был, нас было 16 чело- век: из Одессы, с Чёрного моря, из Николаевска, из близлежащих к морю мест. Ждём из Новосибирской области, из разных горо- дов, из Новокузнецка и из других мест. Детей много и все раз- ные, нужен глаз да глаз. Этому особый догляд нужен – за- тюканный вовсе, и уже начинает оттаивать ребёнок. Приеду, как прокурор, выявляешь такие вопросы, о которых придётся судить- рядить: кто первый нашёл большую чёрную или синюю, или желтую, коричневую стрекозу, кто носил её, кому теперь она принадлежит, тут это важно до слёз.

Молока в день уходит до 20 литров. Сплели несколько морду- шек, четыре или три на втором мостике ставим, рыба всегда в достатке, сушим. В огороде всё растёт буйно, свой свежий слезун, лук, укроп, петрушка, редиска. На подходе помидоры, огурцы, капуста, картошка горох – это как лес растет. Палатка одна чуть протекла, а шалаш стоит, как ковчег, тепло, и сверху только шо- рох дождя, так сладко спать... Говорят, что раньше помещики при крепостном праве специально ставили крепостных, чтобы лили воду на крышу через веник в виде капель, дождь бы стучал

130

Ст. следователь Курьят В.К. спросил: «Будете обжаловать?» –

«А мне вновь не вернут ст. 162?» – спросил я испуганно. Следо- ватель широко, открыто, по-американски, рассмеялся, откинув- шись: «Да кто же её вам вменит, если я ничего по ней не смог доказать?» Этот момент очень характерен для понимания пси- хологии не только верующего подсудимого, но вообще современ- ного русского, в железах Иринарха Ростовского заключённого. Всего боимся, как бы чего ещё хуже не сделали. Нет никакой веры в справедливость действий следователя и суда! Друг другу враги все. Меня осудили. Пишу кассацию и скорее с вопросом в спец. часть: «А хуже не будет, срок не добавят?» Следователь утешает: «Да нет, такого не бывает».

Пишу вам, коммунистам. Ведь это не случайные факты, и их выпестовали вы. Для чего всех делать врагами друг другу? Кто- то без нужды, как во дни Ровоама, ожесточает людей против вла- сти беззаконными осуждениями, конфискациями. В самом воз- духе висит тревога, и неверующие интересуются: а в Библии сказано, что последний царь будет Михаил? А война с Китаем будет? Такие вопросы задаются от душевной тревоги, тесноты. Бесконтрольность прокуратуры плодит стране недругов.

Положите предел действиям, обижающим природных граж- дан страны, а иначе горе ожидает всех, и вас, ибо гнев Божий возгорится вскоре на всех, подавляющих истину ложью. Близок всему конец. Тирания над христианами низвергла Рим. Если бы я записал на плёнки речи Горбачёва M. С., то никто и не поду- мал бы изымать их, такой статьи не нашлось бы. А вот бабушка идёт из магазина, несёт на малую пенсию купленную кассету. Закон нигде не нарушен. Зашла ко мне в дом, я ей начитал Биб- лию, переписал без копейки, даром. Бабушка выходит от меня, пришла домой, следом за ней из прокуратуры следователь, поня- тые – и у неё отобрали. Зачем? Почему? Чистые плёнки не взяли бы? Забрали-то идею, Библию.

Война Богу объявлена вами? ВАМ НЕ УСТОЯТЬ !

13.8.86 Лапкин. 132 камера, тюрьма, Барнаул».

На это заявление в ЦК КПСС в Москву последовал вызов меня к начальнику оперативной части подполковнику Браж- никову, который матерился страшно на меня, кричал: «Мы вас всех передавим, кому это ты грозишь, что вам не усто- ять?» И только когда я ему показал, что так говорится в Библии всем, кто восстает против Бога, он успокоился, и обе- щанных десять суток карцера не дал.


131

ОТВЕТ из Алтайской краевой прокуратуры:

«Установлено, что на протяжении ряда лет Вы занимались ти- ражированием в большом количестве магнитных записей ре- лигиозного характера, порой продавая их по завышенной цене, что с достоверностью доказано в ходе предварительного след- ствия, что не отрицаете Вы сами. В данном случае прекращение уголовного преследования в отношении Вас по ст. 162 УК РСФСР не освобождает Вас от административной ответственности за данное правонарушение по ст. 157 кодекса РСФСР об админис- тративных правонарушениях. 13.10.86.

Юрист 1 кл. В. П. Воложанин».


Характеристики

«Характеристика на матроса 1-го класса з/с “Черноморс- кий” Лапкина Игнатия Тихоновича, беспартийный.

За время работы на з/с “Черноморский” с 20 сентября 1962 г. и по настоящее время в должностях: матроса 2-го и 1-го класса т. Лапкин И. Т. показал себя как способный работ- ник. Быстро усваивает и выполняет всю работу по судну… Повседневно повышает свой технический уровень. Полити- чески грамотен. Аккуратен и чистоплотен в быту. Выдано для поступление в мореходное училище. 14 ноября 1962 г. Капитан з/с “Черноморский” Фролов».

«Характеристика. Матрос т. Лапкин Игнатий Тихонович в августе 1962 г. сдал экзамены на заочное отделение Вашего училища (Лиепайское мореходное училище) и проявляет боль- шой интерес к учёбе… Относится к своим обязанностям честно, добросовестно, стремится всё время к пополнению своих зна- ний. В общественной работе судна принимает активное участие, пользуется среди личного состава авторитетом. 17 декабря 1962 г. Начальник каравана Задорин, предсудкома Страдзин (ответ: зачислить на третий курс заочного отделения)».

Следующая характеристика была дана И. Т. Лапкину пос- ле того, как он уверовал и стал активно проповедовать:

«Характеристика. За время работы т. Лапкин И. Т. пока- зал себя в работе с хорошей стороны. К работе относился доб- росовестно. Т. Лапкин имеет ряд присущих ему личных осо- бенностей. Вежлив и исполнителен в работе и в быту. Грамо- тен. Самостоятельно много работает над собой. Владеет инос- транными языками. За время работы аморальных поступков


132

не наблюдалось. Наряду с хорошими качествами имеет лич- ный недостаток. Среди коллектива авторитетом не пользо- вался. В общественной жизни судна участия не принимал, среди членов экипажа товарищей не имел. Замкнут. Много изучает религиозной литературы. На базе этой литературы у т. Лапкина сложились довольно несовременные убеждения и вера, которые не соответствуют современной действительнос- ти. Характеристика дана для поступления в ВУЗ. 19.7.1963. Капитан з/с “Черноморский” Фролов».

«Прокурору г. Барнаула от Управления хлебопродуктов, кон- торы снабжения. Были жалобы от клиентуры, что во время де- журства Лапкин И. Т. приносил с собой магнитофон на работу и проигрывал молитвы. Также приходили люди во время его дежурства и вели разговоры на религиозные темы. Прямой аги- тации в религиозную секту не наблюдалось. 23.5.80 г.».

Том 1, лист дела 252: «За все периоды работы Лапкин И. Т. к своим обязанностям относился добросовестно. В отно- шении соблюдения трудовой дисциплины замечаний не име- ет. Лапкин И. Т. верующий. Несколько раз поступали док- ладные от клиентов, что в ночные дежурства и дежурства в выходные дни к Лапкину собирались люди на богослужеб- ные собрания, прослушивали записи с магнитофона. По при- нятии мер со стороны администрации, нахождение посторон- них лиц в помещении проходной было прекращено. 30.5.86 г. Мироненко И.П.».

Том 1. лист 276: «Характеристика из СУ – 29 г. Искитим. Задание выполнял не совсем точно, в силу своих религиоз- ных убеждений. В конце 1966 года и в начале 67 г. начал пропагандировать среди коллектива рабочих бригады чтение Библии, восхваляя Слово Божие. Со стороны рабочих брига- ды Лапкин И. Т. в каждом отдельном случае на проводимую религиозную пропаганду получал должный отпор. Руковод- ством СУ в беседах с Лапкиным, И. Т. так же неоднократно

предупреждался, однако выводов не сделал».

Лист дела 278: «На участке ст. прораба Подгорного В.Л. рабочий Лапкин И. Т., бывают случаи, читает Библию, и про- пагандирует её среди рабочих бригады. Проведенные ранее с Лапкиным И. Т. беседы положительных результатов не дали.

27.12.66 г. в очередной беседе вновь подтвердил своё отноше- ние к Библии. Последнему указано, что внутренним распо- рядком чтение Библии и пропагандирование не разрешено и

133

считается нарушением внутреннего порядка. Предупредить, что будут приняты более строгие меры. А. П. Рупасов».


«7 мая 1967 года Лапкин самовольно не вышел на работу, мотивируя это тем, что 7 мая считает пасхальным Воскресе- нием. Объявить строгий выговор... предупредить, что впредь за нарушение трудовой дисциплины будет уволен. Рупасов».

1 том. Лист дела 280: «СМП-140. С 23 апреля 1968 г. по 10 июня 1969 г. Замечаний по работе не было. По характеру замкнутый. В беседах с ним он отстаивал свои религиозные убеждения и старался их навязать другим. В нашей органи- зации этого ему не удалось. 25.7.80».


ПОКАЗАНИЯ, ДОПРОСЫ ПО ДЕЛУ ЛАПКИНА (1980 г.)

Лапкина Мария Егоровна, мать Игнатия Л., 1915 г. рождения:

«Муж у меня также верит в Бога. Эту любовь к Богу моим де- тям и Игнатию привила я. От Иг. я часто получала письма. В них он ничего не писал плохого о руководстве партии. Записал в Бар- науле мой голос на память. Узнав, что Игнатий арестован, я рас- строилась. Не знаю, за что он арестован, думала, что за то, что верит в Бога. И когда мой сын Аким, также верующий, посетил кабинет следователя, и там ему показали стихотворения Игнатия, то он сильно возмущался и говорил, что зачем он так делал, осуждал сына... Я так же ему поверила, что Игнатий делал что-то нехоро- шее, за что его арестовали. Я считаю, что если Игнатий стал ругать наш советский строй, руководителей, то он поступал неправильно. Всякая власть от Бога. Мне никогда такого от него слышать не приходилось ничего. Наш строй самый лучший в мире, всё есть, работают все, и он не заслуживает того, чтобы его осуждали... Если мне придется увидеть Игнатия, я ему скажу, что осуждать наш строй, и иметь какую-то вредную литературу – грех. Это ска- зано и в Библии. Больше мне пояснить нечего (подпись). 29 сен- тября. 1980 г.» (придумал и записал Пичугов В. Н. – прим. ИгЛа). Смешно это читать спустя 21 год. Мама и отец уже отошли в далекую страну, а допрашивавший их следователь Пичугов В. Н. был вознесён до начальника краевого отдела по делам реги- страции религиозных и общественных организаций Алтайского края, а потом низвергнут, и судился с ними за увольнение его. Принял крещение с полным погружением, и стал, якобы, верую-

щим. Такой же улыбчивый и неженатый.

Мама же моя вместе с отцом не ходили в школу даже одного

134

дня и мама не знает ни одного слова, какие ей следователь вкладывает под язык. Моя бабушка плакала 3 марта 1953 года, узнав о смерти Сталина. Я тогда и спросил её, отчего она пла- чет. У бабушки же кроме моей матери было ешё три сына, и они все ушли на фронт и погибли артиллеристами. Так она мне и ответила: так он же – зверь – сожрал всех моих деточек. А люди-то думают, что вот великая скорбь и печаль о вожде всех народов у бабушки моей. Так и здесь. Кто прочитает это показа- ние моей мамы, подумает, что мать и на самом деле тоvпит меня. Мама, всю жизнь протрудившись на ферме и имея 10 детей на руках, о каком «лучшем» строе могла знать в деревне, дальше Бар- наула и не выезжала до строительства возле нас железной дороги. Из 32 свидетелей никто не показал, что я брал с них более номинальной стоимости за катушки. И только часть плёнок в последнее время была взята по округлённой стоимости. Если я привозил их за свой счет, а они стоили 5 руб. 80 коп. то после записи на них, звучания 8 час. 20 мин, она продавалась за 6 руб. И вот такую «прибыль» оценили в 200 руб. за 8 лет. А лично мой расход составил за то же время 13 тыс. рублей, и более того было роздано бесплатно для нуждающихся. И только один чело- век сказал, что я брал с людей десятину, десятую часть их дохо- дов и тратил на себя. Это сказала Шишкина Р. Раньше она по-

казала так:

«Брал за гос. стоимость чистой ленты, за запись с меня Лапкин ничего не брал.

Вопрос: Отдавали ли десятину, десятую часть? Ответ: Да, один раз.

Вопрос: Что Вы можете сказать об уплате Лапкину десятой доли дохода другими людьми?

Ответ: Думаю, что и другие платили. Хотя конкретных фак- тов об этом не могу показать, так как не знаю их. Слышать-то я слышала, а вспомнить не могу. Но он не только просил. Это было бы мягко сказано. Он ведь такой навязчивый, не отстанет. В то время я ещё не достаточно разбиралась в Лапкине, и пошла у него на поводу. В конце 82 года я принесла ему 100 рублей. Предполагала, что он их на церковь, получилось, видно, наоборот. Он, Лапкин, пускал эти деньги на свои занятия плёнками, магни- тофонами. Когда я передавала деньги, жена Лапкина была дома. Она видела, как я передавала деньги.

Вопрос: Лапкин угрожал чем-нибудь, упрашивая, или как Вы говорите, требуя десятины в том случае, если Вы не отдадите её? Ответ: Нет, он или его жена ничем не угрожали, если я буду

135

против десятины. (С моих слов записано верно, мною прочитано)».

Показания записала своей рукой, красивым, легко читаемым почерком.

Я потребовал единственную очную встречу. Встреча состоялась в тюрьме. Сразу же сказал Рае: «Рая, помни, что все будем поми- рать. Ложь тебе будет препятствием на мытарствах». Но тут сле- дователь так и взвился: «Перестаньте угрожать...» Значит верую- щий следователь. Боится Суда Божия, – так я понял и не ошибся.

«Вопрос к Лапкину: Каковы ваши отношения с Шишкиной? Ответ: Отношения часто очень натянутые.

Шишкина: Лапкин говорил, что надо посылать десятину на помощь церкви. Эту помощь на церковь я понимала не только буквально, что на помощь Церкви, но и на помощь страждущим, неимущим. Лапкин не говорил, что именно ему я должна отда- вать деньги. Я понимала так, что и я не «должна», а могу отда- вать деньги ему, чтобы он передал их нуждающимся. Я не знаю, на магнитные записи ли потратил. Я не подумала бы, что Лап- кин обманул меня.

Лапкин: Каждый жертвующий должен сам направлять сред- ства на помощь людям.

Вопрос Шишкиной: Вы могли бы подумать, что Лапкин мог обмануть, и деньги пошли не на нуждающихся?

Ответ: Нет. Я не могу допустить, что Лапкин меня может обмануть и мою десятину пустить не на помощь нуждающимся, а на другие дела».

И снова, как говорится, «сдохла собака». Статья и эта отмерла, суду осталось только доказать, что я верил в то, во что никогда не верил. То есть доказать, что я знал точно, что раскулачивания не было, гонения на верующих не было. Расстрелянных не было. Не было разора страны, не было насаждения атеизма, разруше- ния храмов. Не было. А я сознательно, умышленно, веря, что того не было, распространял заведомо ложные сведения, пороча- щие самую лучшую в мире партию, самый лучший в мире строй. Шишкина Раиса Владимировна, 1924 г. р.: «В 1953 году меня вовлекли в группу ИПХ. Меня арестовали и через месяц выпу- стили. В 1981 году в Барнауле и в Тальменке мне говорили о Лапкине, что он хороший проповедник. Убедил меня, чтобы иметь паспорт, что это не грех. С ним я в тесных отношениях не была, только “здравствуй” и “прощай”. Я уже женщина пожилая, и не стала с ним связываться. Так как замечала, что Лапкин занима- ется “тёмными” делами. В том, что начал раздоры в Церкви, что в церковь ходить и не грех, но свечи не из того воска. Сам ходит,

136

но у него псалмы какие-то баптистские. Лапкин является пра- вославным христианином, но он старообрядец. В моих магнит- ных записях нет порочащего советскую власть. Покупала за цену чистой плёнки. За запись с меня Лапкин ничего не брал. «Архи- пелаг, масонство, ХХ век, Трагедия» – я ничего об этом не слышала. Записи есть у настоятеля Войтовича, у священника Михаила. Не знаю, продавал ли им. Проводил собрания. Разби- рали Евангелие, но я не ходила к ним. Лапкина старалась не слушать, так как в молодости меня один такой “привёл”, теперь вот другой, а мне хочется спокойно пожить, и с Лапкиным ста- раюсь не встречаться».

Допрос второй, 16 апреля (л. д. 48 т. 3): «Лапкин человек такой, что говорить умеет, конечно. Он предложил мне помочь обустроиться и в квартире моей, кровать сделал и печку. Но человек он какой-то навязчивый. Если с ним хорошо погово- рить, то потом уже от него трудно отделаться. Коробки какие-то у меня оставил с записями. Валю Барышникову ко мне на квар- тиру поставил, одно беспокойство мне. Тоня в Рубцовку уехала на месяц, а пробыла три. Плёнки увезли на Никитина и к Речку- нову. Были с женой. Кроме того Лапкин меня оттолкнул, что сказал, что Псалтирь Божией Матери не надо читать, а это уже баптисты. И люди его считают баптистом. И книги у него есть баптистские. У меня же таких книг нет».

Общество (ИПХ), в котором находилась Шишкина Р. В., было разгромлено. Их руководитель Фоменко Н. был осуждён, на доп- росах его сильно избивали, есть очень сильные подозрения, что его в лагере убили по наводке органов. Подозрения членов этой группы ИПХ, что их предала Шишкина, даже вполне имеют обо- снования после прочтения протоколов её допросов по делу Лап- кина. Сейчас она монахиня Варвара (вроде бы настоятельница одного из монастырей). По делу Фоменко пострадали многие. Совсем юная сестра Барышниковой В. (см. выше) была завербо- вана органами КГБ, поселена в общежитие, но они её не оставля- ли в покое. Вскоре она отравилась. Около тридцати двух чело- век из этой группы благодаря Лапкину получили паспорта, при- соединились к МП, и был признан их монашеский постриг. Со- трудник КГБ Биденко А. С. (ныне генерал в охране Путина, Лапкин отзывается о нём хорошо) даже предлагал забросить Лапкина в Красноярский край к другой такой группе, чтобы

«вернуть их к нормальной гражданской жизни», но тот отказал- ся, опасаясь покушения со стороны КГБ.


137

Допрос Лапкиной Н. В., 1980 г. «При чтении “Архипелаг ГУ- Лаг” я уходила из дому, чтобы не мешать ему. В дела меня не посвящал, говорил, что это дело мужское, и я не вникала. Яков- лев приходил с 1979 года. В их дела я не вмешивалась, у нас это не принято. На политические темы разговоры между ними я не слышала».


Шитикова В. А. «Знаю Лапкина уже 7 лет. Лапкин знает очень хорошо Священное Писание, и лучше его в его знании я никого не встречала... Я не слышала от Лапкина чего-либо по- зорящего советский государственный строй».


Яковлев Г. М. «Познакомились 1,5 года назад. Я тут был проез- дом, слышал о нем много. В феврале 1979 года переехал в Барна- ул. В “Архипелаге” – недостатки прошлого. Мы обличаем и не- достатки сегодняшних руководителей – одежду с развратным уклоном, как разрезы, отсутствие бюстгальтеров и трусов под пла- тьем и др. 8 лет я был секретарь комсомольской организации».


Лапкин Аким Тихонович, 1980 г. – священник. Том 1 л. 404:

«В письмах и при встречах от Игнатия мне не приходилось слы- шать прочащее советский строй, руководителей партии. Лично мне не приходилось видеть у Игнатия ни одного листочка анти- советского содержания. Мне он так же ничего такого не присы- лал по почте. Произведения “Архипелаг ГУЛаг” я не видел у брата, у меня такого произведения также нет. Никаких стихот- ворений, порочащих наш строй, мне не приходилось видеть у брата. После того, как следователь показал стихотворения, напи- санные братом, я могу сказать, что оно не имеет ничего общего с религией, даже непристойно такое с его стороны. Я осуждаю та- кое, и при встрече с братом я такое же скажу и ему. Связей его я никаких не знаю. С кем он переписывался, также не знаю. Всё же я думаю, что брат просто заблудился немного, и его надо по- править. Думаю, что и он сам всё это осознал уже. 30 сентября 1980 г.».

Еремеев Михаил Александрович (т. 1, л. 287, в его доме Лап- кин впервые получил Евангелие и покаялся, у него изъято во- семнадцать лент): «Ничего против Советской власти не имею».


Вознюк Анна Филипповна, г. р. 25.6.40 (л. д. 294): «Лапкина И. Т. знаю с 1979 г. Я была баптистка, он убеждал меня, что самая правильная вера православная. Теперь я православная».

138


Конобевцева Любовь (л. 300, пятидесятница): «Познакоми- лись лет пятнадцать назад. Антисоветской направленности его стихи не имели. От жены его Нади получила письмо, что его арестовали, и просили молиться, сообщить Карповым».


Карпов Александр Семёнович, баптист, образование 4 клас- са, 11 детей, г. р. 1928, г. Пенза, 3-й Каменный пр., 28 кв. 1, секретарь профбюро участка: «С Лапкиным И. Т. я познако- мился в молитвенном доме, его поселили у нас на квартире. В тот период он только приобщался к нашей вере. Никаких сти- хов антисоветского содержания не читал».


Карпова Марфа Кузьминична, 1929, пенсионерка, мать-геро- иня (л. д. 304): «Лапкин жил у нас на квартире примерно шесть месяцев. Вёл хороший образ жизни. Он верующий».


Ульянкин Пётр Михайлович (л. д. 307), г. Пенза, пресвитер ЕХБ, дворник: «Познакомились с Лапкиным в 1964 г. У меня с Лапкиным близких и дружеских отношений не было, кроме того, Лапкин не разделял наших взглядов, был сторонником правосла- вия со своими поправками. Его взгляды, скорее всего, были ближе к старообрядчеству... Я произведения Солженицына не читал и не имею, т. к. не могу относиться хорошо к тому человеку, кото- рый покинул свою родину. У меня нет доверия к таким людям».


Молчанов Николай Нестерович. 1920 г. р., г. Мелитополь (л. д. 309-317), ул. Харьковская 94-1, не судим (баптист): «С Лап- киным знаком с 1969 г., и он никогда не вёл разговоры, пороча- щие советский строй».


Допрос Лапкина о Молчанове (Л. д. 334, 7.7.80): «Считаю его циником... Он хороший критик».


Петеримов Анатолий Кузьмич: «С Лапкиным знаком с 1971 года, познакомился на своей свадьбе. Откуда плёнки? Жена брала у Лапкина. Вероятно, покупала. За сколько – не знаю, за свои деньги брала. Считаю, что “Архипелаг ГУЛаг”, “XX век...” и “Трагедия...”

– этих плёнок никто не держит, все напуганы судом над Лапки- ным. Я считаю, что Лапкин добрый, к людям относится хорошо. Как относятся священники Покровского собора я не знаю».

20.3.86, второй допрос: «Машинку UNIS несколько лет назад

139

приобрёл у Лапкина, кажется, за 230-235 рублей. От Лапкина просьбы что-либо перепечатать не поступало, он в этом не нуж- дался» (л. д. 8). «Я лично от Лапкина никакой литературы не получал, за жену в этом вопросе не могу отвечать. Откуда Спер- джена четыре экземпляра не знаю».

Петеримова Алевтина Пантелеевна. 2.2.86. (Т. 3, л. д. 5): «С Лапкиным и его женой я поддерживаю постоянные дружеские отношения уже много лет. Приобретала плёнки как до 1980 г., так и после. Иногда приобретала бесплатно, расчёты были иногда и сразу и позже по той цене, которая в госторговле за чистые».

11.2.86 – второй допрос (л. д. 7): «У Лапкина и “Белецкого...” и “О нашем уповании” я взяла, видимо, сама. Они у нас валялись на полатях, и я про них забыла. Почему два экземпляра сказать не могу, но не для того, чтобы кому-то передать, такого наказа от Лапкина не было. Больше эти произведения у нас никто видеть не мог. Я сейчас на последнем месяце беременности и чувствую себя тяжело, поэтому не хочу и не могу встречаться с Лапкиным на очной ставке».

Шевченко Николай Олегович, 1945 г. р., украинец (л. д. 10):

«С 1978 г. я поверил в Бога и искал людей глубокой веры. Через людей нашей веры я услышал о Лапкине в 1979 году. Лапкин согласился принять меня в круг своих знакомых. Он арестован в 1986 г. за “клеветнические измышления”, однако в действитель- ности он имел некоторую несдержанность и не желал оставать- ся равнодушным к некоторым явлениям в нашей стране, писал сатирические стихи. Считаю, что Лапкин арестован в связи с Олимпиадой, но он начитывал всё безвозмездно, т. к. Лапкин является настоящим христианином. За запись на ленте заказ- чика он не брал ни копейки. Записей идеологически вредных он никогда не осуществлял. А то, что ещё в 1980 г. ему инкримини- ровали как политическое, то это следственные органы выдавали желаемое за действительное. Лапкин рассылает свои записи. Пишущую машинку Лапкин приобрёл для писем, и для то, что- бы держать в курсе верующих и применение на практике запо- ведей Христа. Специальных разговоров о положении верующих Лапкин не вёл. Настоятель уважает Лапкина за то, что он явля- ется хорошим оппонентом, но и недолюбливал несколько, т. к. Лапкин знает Священное Писание лучше настоятеля. О. Нико- лай больше положенного печётся о собственном благополучии, и на этой почве между ними часто происходили дискуссии, в ходе которых Лапкин упрекал настоятеля в том, что тот забо-

140

тится о своём благополучии, недостаточно уделяя внимания сво- им основным обязанностям – помогать людям освобождаться от греха. Лапкин – человек глубоко верующий, всецело предан- ный религиозной жизни». (Допрос Шевченко 9 января, 5 февра- ля, 6 марта, 12 марта.)

Речкунов Леонид Ильич 8.9.52 г. р.: «С Лапкиным знаком около восьми лет. Я сильно болел, состояние было безнадёжное, врачи отказывались лечить. Молился и исцелел. После встречи с Игнатием он стал моим духовным отцом. У нас отношения хорошие. На моей аппаратуре он ничего не записывал. Лапкин эрудированный, грамотный, хорошо знает Священное Писание». Второй допрос 5.2.86, л. д. 23: «Лапкин многое отдавал даром.

Я ему помогал в ремонте магнитофонов, и он всегда со мною рассчитывался».

Л. д. 25, 13.02.86: «Для Лапкина покупал раз десять по 10-15 микросхем, а одна стоит 12 р. 50 коп. деньги давал Лапкин. Столько же раз я покупал на деньги Лапкина головки, по 8-10 шт. по семь рублей. Покупал для него большое количество дви- гателей, 20 штук по двенадцать с лишним рублей за его деньги для студии (зарплата Лапкина как сторожа – 72 руб. в месяц)».

Барышникова Валентина Алексеевна, 22.2.56 г. р., Никитина 147-1, (л. д. 27, т. 3): «В 8-10 классе вышла из ВЛКСМ по рели- гиозным убеждениям. В 1981 г. побывала в Барнауле. От Лап- кина не слышала чего-либо порочащего советский строй».

Второй допрос 14 февраля: «Сколько и каких лент брала по округлённой цене – не знаю».

Третий допрос 17 марта (л. д. 31): «Откуда у меня книга об архиепископе Луке Войно-Ясенецком не знаю. Я всех просила приносить что-нибудь новенькое».

29 апреля, четвёртый допрос: «Какие записи в нескольких экземплярах мне неизвестны».

Бакланова Антонина Георгиевна, 1908 г. р. Допрос 28 апреля 1986 г. (л. д. 34): «Лапкина знаю 6 лет. Лапкин один такой человек в мире. Он пример в словах и в делах, и во всех поступ- ках. Я практически всё прослушала, что Лапкин издал. У меня он не хранил каких-либо своих записей».

Гладких Антонина Михайловна. 1938 г. р., украинка: «Ве- рить стала в Бога лет 20 назад. Но вера моя укрепилась, когда я прочитала Священное Писание. С Лапкиным познакомилась лет 15 назад у Глушковой Марии. С Глушковой нет связи, она бап- тистка. Лапкин приходил к ней, чтобы сказать, что сектантство

141

противоположно христианству. Лапкин по характеру честный, простой человек, этому он и нас учил, и за это я его уважаю, уважаю его за веру, за знание Библии... Лапкин прямо говорил о непорядках в Покровском храме, к верующим же он относился хорошо» (л. д. 36-38).

Второй допрос, 31 января 1986 г.: «Я плёнки ни разу не по- купала в магазинах. Лапкин продавал по магазинной цене, как чистые плёнки. Подтверждаю, что верующие убеждали Лапкина повысить цену на плёнки. Чтобы компенсировать расходы на электроэнергию, на магнитофоны».

Гладких Галина Сергеевна, 1960 г., ул. Юрина 208-373, мотор- ный завод, машинистка: «С Лапкиным знакома с детства, мне было тогда 10 лет. Знаю его, как человека честного. В отноше- нии государственной власти от него слышала только хорошее, и никогда не слышала, чтобы он осуждал власти. Или тем более враждебные отклики от него “ХХ век христианства” слышала. Моя бабушка рассказывала мне про это».

Гладких Сергей Николаевич, 1938 г., милиционер (л.д. 41):

«До 80 жена познакомилась с Лапкиным. Жена стала особенно верующей после операции. От веры в Бога я так и не смог её отучить и от этих занятий. После 1980 года я запретил, чтобы кто из верующих к нам приходил. Чтобы разобраться я приез- жал к Лапкину на личной машине, а не на милицейской, о чём он написал в своей жалобе на меня».

Классен Александр Давидович, 31 июля 1961 г. р., допрос 10 января 1986 г. (л. д. 52), немец, г. Караганда: «Познакомился с Лапкиным в 1982 году. До этого исповедывал баптизм. Обра- тился к Богу в 1979 году. В 1982 году о. Геннадий Фаст предло- жил встретиться с Игнатием. В августе 1983 года крестился. Из тех немногих бесед с Игнатием я понял его, как истинного хри- стианина, который активно борется с грехом. Считаю его чест- ным человеком. Неспособным на клевету и антисоветизм, если, конечно, не принимать правду за клевету. Слышал, что в Право- славной церкви много есть того, что не соответствует Писанию: торговля в храме, брадобритие, что священники очень многие не заботятся о том, чтобы пасти свою паству. А заботятся только о том, чтоб не потерять своего места. О советской действительнос- ти слышал от Игнатия, что атмосфера способствует нравственно- му падению, а потому развивается пьянство и блуд».

Лапкина Надежда Васильевна допросы: 12 февраля с 10.00 до


142

11.10, 21 марта с 9.25 до 12.05, 16 мая (л. д. 65), допрос с 15.15 до 17.25: «С Лапкиным повстречалась в 65 году. Я искала лю- дей, хорошо разбирающихся в Священном Писании. Лучше чем Лапкин чтобы кто-то разбирался, я не встречала ещё. В 1966 году поженились. В Барнауле с 1968 года. Лапкин Игнатий очень хороший человек. Честный. И, я бы сказала, смелый в вопросах наведения общественного порядка. На улице однажды он бро- сился в толпу дерущихся, имеющих ножи, и прекратил драку. Имеет и недостатки, как излишняя вспыльчивость. Но это отто- го, что он справедлив. И не равнодушный человек. Знакомым после 1980 г. запретил даже употреблять слово “Архипелаг”».

Устинов Владимир Александрович, г. Новосибирск, Керченс- кая 63 (л. д. 89, том 3): «Отношения с Лапкиным хорошие. Можно сказать, дружеские. Могу сказать только хорошее, заме- чательный человек. Целеустремлённый, глубокая вера у него. Он показал истинно христианскую жизнь, как нужно верить. Лапкин человек не корыстный. И делал эти записи не из коры- стных побуждений».

Фаст Геннадий Генрихович, 22.12.54 г. р., г.Енисейск, Дударе- ва 28: «С Лапкиным знаком с 79 года, когда были у него с Лидей Степановной. Мы с Лапкиным служим одной церкви. Он с почтением говорил о трудах святых отцов».

Бурдин Александр Андреевич (л. д. 178, т. 3), священник, Крас- ноярск, благочинный края: «Письма от Лапкина я выбрасывал в корзину, ибо они были жёстки своими укорами и проклятия- ми. Моя жена относится к Лапкину очень с большим уважени- ем, так как он является ревностным христианином. Я так же уважаю Лапкина, исключительно как христианина».

Конобас Сергей Васильевич, 28 января 1961 г. р., Киев (л. д. 209): «Я ничего не имею против уничтожения изъятых у меня книг и ксерокопий духовных книг».

Маркус Сергей Владимирович, 1958 г. р., Москва (Л. д. 222), отбывает наказание по ст. 190-1 в Кызыле: «Вопросы: Как может охарактеризовать Лапкина в политическом плане? Не обучал ли Лапкин свидетеля приемам скрытой записи магнито- фоном при беседах?».

1-328. Пивоваров Александр Ив. 1939 г.: «Он (ИгЛа) спраши- вал меня, интересуют ли меня произведения антисоветского ха- рактера, и я пресёк эти его намерения своим отказом, и он не стал мне больше этого предлагать».

143

СВИДЕТЕЛИ (1986 г.)

Мы не имеем возможность поместить здесь все заявления в защиту Игнатия Лапкина, направленные его друзьями в период следствия в органы, а также их протесты против незаконной конфискации изъятых у них при обысках магнитных записей и книг: эти тексты заняли бы десятки страниц.

Приведём здесь лишь несколько отрывков:

Из заявления в прокуратуру Алтайского края Михаила Афа- насьевича БУРЯКОВА (г. Фрунзе): «Мы, люди, хорошо знако- мые с Игнатием Тихоновичем, можем твердо свидетельствовать: Лапкин И. Т. может служить образцом поведения для любого верующего человека: человек беспредельной честности и прин- ципиальности, беспощадный к собственным недостаткам и не терпящий их в других, недюжинной работоспособности, безуко- ризненный работник, мудрый, много знающий человек. Он всю жизнь положил на алтарь борьбы за спасение бессмертной чело- веческой души. Ничего не приобретая для себя лично, отказы- вая себе в самом необходимом, как солдат на войне, сражается в неравной схватке с безверием, бездушием, ложью, беспринципно- стью... Лапкин Игнатий Тихонович, как совершенно невинов- ный человек должен быть безусловно освобождён, дело на него закрыто, а изъятые материалы без всякого исключения возвра- щены их владельцам...

Что касается меня лично, то я прошу возвратить мне всю ука- занную литературу, христианскую по своему характеру, совер- шенно безвредную для государства, а также все другие изъятые материалы, список которых имеется в протоколе обыска от 9 января 1986 г. Вот только некоторые из них: 62 магнитные ленты с записями бесед с родственниками, проповедями, церковны- ми службами и др. кассеты с диафильмами “Шарль де Фуко”, “Зло и надежда”, “Мученики Уганды”, “По стопам Иисуса Хри- ста”, полный Златоуст и т.д. 16 июня 1986 г.».

Из заявления в Алтайский краевой суд Николая Олеговича ШЕВЧЕНКО, г. Барнаул: «Учение Иисуса Христа нами безо всяких отговорок принимаемое, несовместимо с ложью, клеветой, злобой... Лагерная тема сталинской эпохи гонений на христиан с 1917 по 1964 год – не ложь. Вокруг нас люди, очевидцы диких, кровавых событий, именуемых борьбой с религиозными пред- рассудками. Тяжело об этом слушать, читать, но и это наша ис- тория, пока ещё живая, так как живы люди, миллионы очевид- цев гонений, живы жертвы этих гонений...

144

Итак, приходится оспаривать правильность решения властей о конфискации магнитозаписей, в которых речь идёт о событиях советского периода нашей страны. Решение же конфисковать остальные плёнки, охватывающие деятельность Христианской Церкви от I до XIX века, вызывает только недоумение и возму- щение. Чем мог задеть советскую власть Иоанн Златоуст? Или епископ Игнатий (Брянчанинов)? Или протопоп Аввакум?..

Мы приближаемся к 1000-летнему юбилею выдающегося со- бытия – принятия Христианства на Руси, христианства, которое является и сегодня единственным фундаментом нашей нрав- ственности... Неуклюжие попытки атеистов навести к 1000-ле- тию Крещения Руси свой порядок в Церкви... только подогреют нездоровый интерес врагов нашей страны к нашим недостат- кам... Ваши необдуманные и пристрастные действия наносят ущерб престижу государства, усиливают разногласия и противо- речия внутри страны 1986 г.».

А вот некоторые выдержки из протоколов допросов свидете- лей, которые вёл в 1986 году следователь по делу Лапкина:

Антонина Георгиевна Бакланова (1908-1987), Барнаул, до самой своей смерти верная помощница и сотрудница Игнатия:

«Лапкин – пример в словах, и в делах, и во всех поступках».

Александр Давидович Классен, р. 1961г., г. Караганда: (ныне священник МП): «Из немногих бесед с Игнатием я понял его как истинного христианина, который активно борется с грехом. Считаю его честным человеком, неспособным на клевету и ан- тисоветизм, если, конечно, не принимать правду за клевету».

Михаил Федорович Рыжков, член КПСС, зам. начальника базы, на которой работал Лапкин: «Лапкин всегда добросовестно отно- сился к работе, был исполнительный, честный. Когда он руководил работой бригады по капитальному ремонту базы, то отдавал все материалы, оставшиеся неиспользованными. Ремонт производился качественно, экономично... Терпеть не мог выпивку. К сожалению, вся его грамотность сводилась к Богу. Он отвечал людям на вопро- сы любого характера. Различия в его отношений к партийным и беспартийным я не наблюдал. Лапкин никогда не производил о себе впечатления как о душевно больном человеке».

Владимир Петрович Гридин, 1949 г. р., г. Караганда, стар- ший пресвитер общины Евангельских христиан, показания соб- ственноручные: «С Лапкиным И. Т. имел счастье познакомиться около трёх лет назад. Он произвёл на меня прекрасное впечатле-

145

ние, как человек, как подвижник христианства, как аскет и как мученик за религиозные убеждения, его имя мне стало известно из религиозных кругов г. Караганды, где он пользуется попу- лярностью, и приводится в пример как человек, пожертвовав- ший всю свою жизнь на алтарь служения добру, правде и свобо- де человека от греховного служения пьянству, табакокурению, матерщине и прочим порокам в результате того, что у них отня- ла религия... Подчеркиваю, что за кассеты он брал только их государственную стоимость, не беря за огромные труды по их записи ни копейки. Записи такие не найти, как Златоуст, в пото- ке никому не нужного литературно-атеистического хлама... Факт ареста Лапкина – ещё одна страница атеистического репрессив- ного произвола, позорящего всякого честного человека в СССР. Если правда антисоветская, то что же тогда советское? Протесты на незаконный арест Лапкина будем подавать во все инстанции, включая международные. Он не боролся против государствен- ной власти, не клеветал на общественный строй, и не искал сво- его, он хотел счастья и правды для всех и дополнит число хрис- тианских мучеников за религиозные убеждения...

С Лапкиным я переписывался очень редко, в чём сейчас ка- юсь, и прошу вернуть мне его письма назад, как святыню для меня от очень хорошего человека».

К сожалению, были и показания совсем другого рода. Особен- но тяжело переживал Игнатий то, что они даны православными священниками или людьми, близкими к церковным кругам.

Михаил Федотович Скачков, 1937 г. р., священник, г.Барнаул:

«Лапкина считаю фанатиком, экстремистом. Для церкви он, может быть, даже более вреден, чем атеизм. Лапкин властолюбив, стремится стать пророком... стремится прослыть мучеником.

На самом деле его мания величия зиждется на авантюристи- ческих попытках поссорить церковь и советскую власть. Ориен- тирован он на западную идеологию, как бы ожидает Мессию именно оттуда. Большинство верующих считает его сектантом. Привлечение его к уголовной ответственности есть закономер- ный результат его давней деятельности».

Иеромонах Никодим (Вячеслав Павлович Глущенко, священ- ник МП, г. Енисейск): «Лапкин предлагал записи, полученные из Нью-Йорка, но я отказался, думал, что политические».

Алексей Васильевич Костриков, 1951 г. р., диакон: «Я взял у Бибаровой “ХХ век христианства” и передал их уполномоченно- му по делам религий Красноярского края».

146

Владимир Васильевич Лензин, 1940 г. р., Барнаул, жена – цер- ковная хористка: «С Лапкиным у нас, православных, коренные расхождения, от него стараемся держаться подальше. Главой на- шей церкви является о. Николай Войтович, главой же сектантов

– Лапкин Игнатий Тихонович... Они и спиртное не берут в рот, а мы ведём себя, как все граждане. Лапкин и Речкунов, по-моему, сильнее нас в своём учении, то есть они фанатичнее в своих убеж- дениях. В нашу церковь ходят лишь затем, чтобы переманить в свою секту». Лензин выложил следователю и всю доступную ему информацию о наиболее близких друзьях Лапкина.

Ещё более развитое чувство «церковности» проявила юная дочь Лензиных – Татьяна Владимирова Лензина, 1967 г. р.:

«Лапкина я отношу к раскольникам, отщепенцам... Заманивает в свою веру. Он человек хитрый, неискренний. На мой взгляд, выгоду определенную имеет, не зря же разговор, что у него в Новосибирске собственный дом, в котором всё очень хорошо... Ругает священников. Он баптист, искажает истинное значение православной церкви. Он, как и баптисты, Матери Божьей не признаёт, хотя вслух и не говорит этого. Но я убеждена, что он не православный, хотя и не в состоянии объяснить этого – как».

Сергей Владимирович Маркус, 1958 г. р., Москва, был допро- шен в исправительно-трудовой колонии №1 г. Кызыла 29.1.86, через три недели после выступления по центральному телеви- дению с «покаянием» в своих антисоветских прегрешениях. С обличением аналогичных прегрешений других: «Для меня было неожиданным, что Лапкин привлечён к уголовной ответственно- сти по ст. 190-1. Значит, у него проявились те же тенденции, что и у меня. Но в 1985 году я решительно изменил свой взгляд на социальную и советскую действительность, прежде всего под влиянием Библии и социального учения Русской Православной Церкви. Об этом я написал “открытое письмо” в ТАСС и АПН и выступил по центральному телевидению 4 января 1986 года. Прошу вас, Игнатий, ознакомиться с моими доводами и серьёзно по-христиански и граждански продумать свои действия» (напи- сано собственноручно на бланке допроса).

Архиепископа Новосибирского и Барнаульского ГЕДЕОНА ни к следователю, ни на суд приглашать, конечно, не стали – он для этого слишком крупная фигура. Однако написанное им за два месяца до ареста Игнатия циркулярное письмо далеко не случайно было приобщено к уголовному делу Лапкина. Цитиро- валось оно и в клеветнической статье «Алтайской правды».

147

Вот полный текст этого документа:

«Новосибирское епархиальное управление. г. Новосибирск, ул. Жуковского, 57. № 743. 11 ноября 1985г. о.о. Благочинным церквей Новосибирской епархии. Копия: Лапкину И. Т.

Канцелярия Новосибирского епархиального управления сооб- щает вам для сведения и руководства резолюцию Высокопреос- вященнейшего Архиепископа Гедеона, положенную на письмах Лапкина И. Т., присланных Благочинным церквей Красноярс- кого края протоиереем Александром Бурдиным:

«Священная Библия, проповедником которой Вы хотите себя показать, строго гласит о злобных словах и нечистом смехе му- жей неблагоразумных и противящихся наставлению: «Смех их

– в забаве грехом» Сир. 27:13 и «брань их несносна для слуха» ст. 15, «злоба и гнев – тоже мерзости, и муж грешный будет обладаем ими» ст. 33.

Прошло уже около десяти лет, как Вы пристали к церковной ограде. Это достаточный период времени, чтобы благоразумный и добросовестный человек мог бы воцерковиться. Но вместо во- церковления и исправления своих прежних, приобретенных вне ограды Святого Православия антицерковных настроений, Вы обнаруживаете достойное иного применения усердие.

Под прикрытием мнимой ревности о чистоте современной цер- ковной жизни Вы ядом своих ругательств упорно стараетесь осквернить всё святое. Вы ревнуете – но нечисто, не по Христу. И вот Вам доказательства. Неприличные для уст христианина остроты, пошлые выражения, мерзкие по словопроизводству срав- нения, буйные словесные фейерверки и фантазии, и, что самое прискорбное, всё это своё борзословие Вы, забыв страх Божий, перемешиваете со словами святыми – словами из Священного Писания, в приверженности к которому Вы хотите всех убедить. И Апостол Иаков учит: «Если кто из вас думает, что он бла- гочестив, и не обуздывает своего языка, но обольщает своё сердце, у того пустое благочестие» Иак. 1,26.

Неужели Вам доставляет удовольствие острить и глумиться над Церковью и всем церковным? И при этом Вы называете себя сыном той же Церкви, которую Вы своими писаниями ста- раетесь опорочить?

В жизни церковной немало своих проблем, в жизни каждого верного сына Церкви очень много забот о своём спасении. И церковный человек может найти вокруг себя много возмож- ностей потрудиться и послужить во славу Божию, во славу Церкви и на пользу ближнему.

148

Но Вы избрали свой, в самом плохом смысле свой путь, из всякой проблемы, из всякой беды, из всякого обстоятельства жизни церковной Вы извлекаете себе повод к словесному упражнению в гнилом острословии, в оскорблении церковных служителей, цер- ковных таинств и обрядов, обычаев и установлений, традиций и устоев. Как через закопчёное стекло Вы смотрите на всё церков- ное и целеустремлённо разрушаете среди чад церковных доверие к Церкви и священнослужителям её, а также стремитесь набро- сить тень на существующие взаимоотношения Церкви и госу- дарства. Не обольщайтесь – не многие слушают и немногие хотят слушать Вас. Но и за тех немногих, которых Вы сумели прель- стить – отдадите ответ Богу, если не раскаетесь.

И службы церковные, и пение, и исповедь, и панихиды, и кади- ла, и свечи – на всё Вы находите своё нечистое и скверное слово. И то, что в Церкви и Церковью освящается, то, через что люди Божии в Церкви освящаются – всё это для Вас не свято!!! Да свят ли для Вас Господь, и есть ли что для Вас святое вообще? Вам кажется, что только Вы один твёрдо стоите, но и на Вас есть строгое Апостольское слово: «Кто думает, что он стоиvт, бе- регись, чтобы не упасть» 1 Кор. 10:1.

Всё для Вас смешное, о всём Вы легко и дерзко острословите и кощунствуете. И в то же время спокойно /для показухи/ под- ходите ко Святой Чаше. Это очень непорядочно и гадко. Вразу- митесь же наконец! А если хотите только сами других учить и будете только противиться наставлению, то лучше избавьте цер- ковную ограду от своего присутствия – оставьте нашу Святую Церковь в покое и служите тому, кого Вы сами именуете с боль- шой буквы /М.В. – Мамона Веельзевулович/, у которого, Вы доказ- ывали, тоже можно поучиться.

Если же Вы что и сделали прежде хорошего, то как фарисей раструбили об этом всем, если что и начитали, и записали, то только в своё обличение, так как сами-то не получили от этого никакой пользы духовной. Вы прочитали Жития Святых, но ведь никто из них не говорил гнилых слов, какие говорите Вы о цер- кви и о всём церковном.

Раньше Вы хулили Церковь, церковную историю и современ- ную церковную жизнь, потому что многого не знали, не читали, не слышали и обо всём судили так, как судят сектанты. А те- перь Вы хулите то же самое, потому что многое «узнали», многое прочитали. Из всего Вы научились извлекать повод к нападкам на Церковь. Даже правдивое слово обличения вызывает у Вас ту же реакцию: «обличать», доказывать свою правоту и изливать

149

потоки грубых обвинений, в которых нет духа Евангельского, духа Христова. Вы смешиваете с грязью служителей Церкви и тех, кто заботится о содержании храмов, а ведь храм-то надо содержать! И под прикрытием своих «благих» намерений – до- бавляете к многовековым ранам церковным – новые раны. Но знайте, что Бог поругаем не бывает! Ваши хульные слова на всё церковное, Ваш нечистый смех и злая ирония послужат Вам в осуждение.

Властью архиерейскою отныне я запрещаю Вам нарушать мир церковный, вносить смуты в приходы епархии, оскорблять тайно и явно, устно и письменно клириков епархии и работников церковных и смущать сердца верующих нападками на святыни и всё церковное.

Церковь свята (Еф. 5:26), и святость её не только во Главе её, но и в членах, освящаемых через крещение и через жизнь цер- ковную. Не изображайте из себя пророка, грозного обличителя. Прежде чем учить и обличать, грозиться и судить всех, усвойте дух Христова смирения, послушания, без которого ничто в жиз- ни духовной не совершается, не созидается, не исправляется и не спасается. Ваша дерзость и склонность к словопрениям – само- управство, нецеломудренное обращение с текстами Священного Писания только изобличают Вас. Ибо сказано: «Берегитесь от злоречия языка» Еккл. 1:11.

Архиепископ Гедеон, секретарь епархиального управлении свящ. С.Тимонов».


« З А Я В Л Е Н И Я »

«В Алтайскую краевую прокуратуру г. Барнаула от Яковлева Геннадия Михайловича, псаломщика Успенской Церкви г. Ени- сейска (позднее иеромонах Григорий, убит кришнаитом прим. сост.)

ЗАЯВЛЕНИЕ.

15 февраля с.г. я был допрошен следователем прокуратуры г. Енисейска Борисовым В. В. по делу Лапкина Игнатия Тихоно- вича, проживающего в г. Барнауле, в качестве свидетеля. Как мне стало известно, он обвиняется по ст. 190-1 УК РСФСР «Рас- пространение заведомо ложных измышлений, порочащих совет- ский государственный и общественный строй» и ст. 162 «Заня- тие запрещённым промыслом». В состав преступления ему вме- няется начитывание и размножение магнитофонных записей

150

религиозного содержания. Ранее, в 1980 году также велось ана- логичное следствие. 5 месяцев Лапкин И. Т. находился в заклю- чении, однако был освобождён без суда.

11 октября 1985 года у меня на квартире, а также на квартире Шитиковой В.А. проживающей в г. Енисейске, ул. Кирова 118- 10, был произведён обыск, якобы по поводу хищения церковных

«ценностей». Однако во время обыска были взяты только маг- нитофонные записи, письма Лапкина И. Т. его стихи, а также письма и адреса всех знакомых. На мою письменную жалобу прокурору и председателю Енисейского горисполкома о неза- конном произведении обыска 5 ноября 1985 года мне пришёл по почте ответ и. о. Енисейского межрайпрокурора Крейна В. Е. за №1941/848, в котором в частности говорилось: “Изъятые у вас магнитофонные записи, за исключением записей антисовет- ского содержания, которые также были изъяты, Вам будут воз- вращены, как и другие изъятые предметы, не относящиеся к делу”. Когда мною было заявлено следователю, что изъятые у меня за- писи чисто религиозного содержания, он спросил меня, имеются ли у меня записи под названием: “ХХ век христианства”. Я от- ветил, что есть, но не в этом городе. Тогда мне было предложено следователем добровольно выдать названные записи, в против- ном случае будут производиться обыски по изъятым у меня адресам. Тогда я сказал, что часть моих вещей, в том числе и названные записи находятся в г. Братске у моей тёти Сафроно- вой Е. Г. Следователь дал мне слово, что обыск у неё произво- диться не будет; тогда я попросил по телефону тётю выслать мне запись “ХХ век христианства”, и в декабре месяце добровольно передал их следователю.

Однако 9 января 1986 года был произведён обыск на кварти- ре моей тёти в её отсутствие, во время которого взяли мои лич- ные вещи, в том числе магнитофонные записи религиозного со- держания на сумму около 1000 рублей (точно не могу сказать, так как не веду учёт). В тот же день и позже во многих городах, у десятков лиц так же были произведены обыски, и также изъя- ты магнитофонные записи и другие личные вещи стоимостью в сотни и тысячи рублей. Теперь следователем заявлено, что всё это имущество будет конфисковано, хотя по ст. 35 РСФСР гла- сит, что «конфискация имущества... состоит в изъятии имуще- ства, являющегося личной собственностью осуждённого».

Хотя допрос мой по делу Лапкина И. Т. длился несколько часов, протокол был записан следователем кратко, на несколь- ких страницах, трудно разборчивым почерком. Я заявил следо-

151

вателю, что он не мой духовник, и я у него не на тайной испове- ди, поэтому естественно, что мои ответы были уклончивыми и неполными. Да и следователь признался, что он исполняет лишь

«отдельное поручение» и не знает всех обстоятельств дела, по- этому допрос вёл по вопроснику, присланному из Алтайской кра- евой прокуратуры. Вот почему в данном заявлении я хотел бы более подробно ответить на вопросы, поставленные следствием и прошу приобщить его к материалам уголовно дела. Делаю это сознательно, чтобы не погрешить против истины, и ещё потому, что некоторые обвинения, предъявленные Игнатию Лапкину, касаются и меня лично, так как начитывал с ним произведения, которые теперь объявляются «антисоветскими»: “Архипелаг ГУЛаг” Солженицина, “Трагедия Русской церкви”, Регельсона, материалы о масонстве.

Сначала по количественной стороне: цель «распространения» не ставилась ни мною, ни Лапкиным И. Т. Записи были сделаны для личного ознакомления с содержанием названных произведе- ний узкого круга близких друзей-единомышленников, тем более, не ставилась цель антисоветская. Если же при существующем положении, когда в руках государства находятся все средства про- паганды и влияния на умы людей: печать, радио, телевидение, вся система образования от детских яслей до аспирантуры и т. д. И при всем этом несколько экземпляров произведений представ- ляют угрозу основам этого государства – уже одно это сопостав- ление заставляет усомниться в логичности опасений.

Теперь о внутреннем содержании записей. В ходе нынешнего следствия и во время следствия 1980 года меня допрашивали восемь человек. Всем им я задавал вопрос: знакомы ли они с содержанием записей лично. Ответ был отрицательным. Почти не сомневаюсь, что таким же был бы ответ судей, которые будут совершать суд (если бы удалось задать им этот вопрос). О какой уж объективности и беспристрастности можно тут говорить!

Статья 190-1 УК РСФСР гласит: «Распространение заведомо ложных измышлений...». Вменяемые в преступления произве- дения явно не подходят под эту статью, так как содержат не

«измышления», а факты и не «заведомо ложные», а действитель- но имевшие место в истории.

Теперь никто не боится сказать вслух о том, что расстрелян- ные коммунистами, как «враги народа», многие партийные, госу- дарственные и военные деятели были на самом деле преданные идеям коммунизма и советской власти (а если бы кто-то дерз- нул сказать об этом до ХХ съезда КПСС, тому грозило бы тюрем-

152

ное заключение или смертная казнь, и всё же находились такие, которые говорили). Даже на протяжении жизни одного поколе- ния сколько было крутых поворотов в политике руководства партии и страны, порой почти прямо противоположных! К при- меру, произведения того же Солженицина А. И. были представ- лены сначала на соискание Ленинской премии, а затем объявле- ны «антисоветскими» (после этого удостоен Нобелевской пре- мии). Почему сегодня нельзя сказать о том, что многие из каз- нённых и замученных священнослужителей, и рядовых христи- ан (знакомых некоторым живущим и поныне) не были пре- ступниками, а пострадали за свои убеждения? Я лично отнюдь не оправдываю, но понимаю тех, которые убивали христиан, разру- шали храмы и уничтожали церковные ценности (которые те- перь, когда их почти не осталось, объявлены народным достоя- нием и признаются шедеврами мировой культуры). Те делали это по своим убеждениям. Но я не могу понять этих, которые не хотят согласиться с правдой. К чему тогда лицемерить?!

Все материалы XXVII-го съезда партии пронизаны идеей прав- ды (по крайней мере на словах). В политическом докладе сказа- но: «Иной раз, когда речь идёт о гласности, приходится слышать призывы поосторожней говорить о наших недостатках и упуще- ниях, о трудностях, неизбежных в любой живой работе. Ответ тут может быть только один, ленинский: коммунистам всегда и при всех обстоятельствах нужна правда».

Почему же тогда факты истории, приведённые в вышеназван- ных произведениях, объявляются «порочащими советский госу- дарственный и общественный строй»? По логике, если правда является «антисоветской», тогда что же такое «советское»? Мо- жет быть то, о чём говорится в названных книгах? К примеру, со времени объявления христианства официальной религией в IV веке, распятие, как смертная казнь, было отменено и возобнови- лось лишь через 1600 лет в первые годы советской власти в на- шей стране. При том не как официальная казнь, а как садистс- кое издевательство над христианами. (От себя могу добавить, что это одна из главных ошибок советской власти: покрывать все перегибы бурного революционного и послереволюционного времени, всех скопом в коммунистический синодик). Справед- ливо было бы осудить такие деяния, тогда это стало бы гаран- том того, что подобное не повторится. Об этом, кстати, говорится в разделе V политического доклада ХХVII съезду КПСС. «Мас- штабность и сложность проблем, необходимость в полной мере извлечь бескопромиссные уроки из прошлого – именно этим и

153

диктуются новые требования к кадрам, всему стилю работы». (Может быть эти слова остались Вами незамеченными?) И далее там же: «Но необходимость перестройки осознана далеко не все- ми и далеко не везде. Ещё не мало организаций, где пока не чувствуется должного настроя на серьезный самокритичный анализ, на излечение практических выводов. Сказываются при- верженность к старому, отсутствие чувства времени, боязнь рас- крыть истинное положение дел... Осуждая людей за то, что они осмеливаются сказать правду даже не вслух, а только «шёпо- том», вы тем самым даёте повод думать, что Вы – их потомки и продолжатели их дел. Уж если такой «комариный писк», такая

«капля в море» вызвала такую «бурю», и по вашему, угрожает

«государственному и общественному строю», а человеку за это угрожают тюремным заключением, то это действительно повод о многом задуматься.

При обыске было взято большое количество чисто религиоз- ной литературы, записанной на магнитную ленту, например: тво- рения Иоанна Златоуста, объемом более 20 тысяч метров, полные

«Жития святых», почти таким же объемом, творения многих свя- тых отцов Церкви, Библия, проповеди, беседы, Богослужения. Не имея возможности прямо изъять эту религиозную литературу (это было бы слишком откровенным попранием всех прав и свобод), вы, однако, изобрели не совсем «чистый» для этого способ, избрав для обвинения статью 162 УК РСФСР, которая в части второй гласит: «Занятие промыслом, относительно которого имеется спе- циальное запрещение, совершаемое в значительных размерах или с использованием наёмного труда, а равно лицом, ранее судимым за занятие запрещённым промыслом».

Во-первых, Лапкин Игнатий не занимался промыслом, он жил на свою заработную плату, а те «гроши», которые Вы пытаетесь перевести с помощью Вашей «бухгалтерии» в сотни рублей, он тратил на магнитофоны (кстати теперь у него изъятые), на их ремонт, а также на магнитофонные ленты для оригиналов, с ко- торых снимались копии (этот «Архив» содержащий сотни лент у него и был изъят при обыске). Шли также эти «копейки» на пересылку, перевозку записей. Посчитайте теперь и точнее вы- ведите сальдо, материалы-то у вас на руках. Любой человек, лич- но знающий Игнатия Лапкина может подтвердить, что в финан- совых вопросах он был принципиальным, иногда до крайности, не делая исключения даже для самых родных и близких ему людей, сам являясь для всех примером нестяжательности ( в этом вы могли убедиться при обыске в его квартире).

154

Во-вторых, запись на магнитную ленту и размножение записей не является запрещённым промыслом. Доводы о монополии госу- дарства на издание литературы не состоятельны. Так как Консти- туцией и международными Декларациями гарантировано право свободы печати. Мало того, что, большинство «свобод» в нашей стране являются только рекламой для иностранцев, вы пытаетесь отнять у нас даже самое необходимое – «хлеб наш насущный», нашу духовную пищу. За годы Советской власти у нас в стране ни разу не издавались «Жития Святых» и «Творения Иоанна Злато- уста» и святых отцов Церкви Христовой, зато за этот же период производило систематическое уничтожение религиозной литера- туры. После ожесточённых гонений на Христианскую Церковь, со стороны Советской власти в 20-30-е, а затем в 60-е годы, в последнее время наблюдается значительный количественный рост христианской Церкви, пробуждается интерес молодежи к рели- гии в нашей стране и в связи с этим возрастает потребность в религиозной литературе, которая, по-истине, стала библиографи- ческой редкостью, а по стоимости в сотни раз превзошла, напри- мер, марксистско-ленинскую литературу. В таких условиях маг- нитофонные записи для большинства простых верующих явля- ются самым простым, удобным, дешёвым, а иногда (в старости или безграмотности – и единственно доступным способом приоб- щения к источникам духовных, нравственных и культурных цен- ностей человечества, каковыми являются «Жития святых» и тво- рения святых отцов Церкви.

Если вы исполните свои намерения и добьётесь конфискации всех записей и литературы религиозного содержания, то этим начнёте новую страницу открытых гонений на Христианскую Церковь и соберете себе «на голову горящие угли» (Римл. 12:20), что ж, действуйте, злодействуйте (Ис.24:16), но не забывайте поучительных уроков прошлого, а также же вспомните, что вы смертны и скоро предстанете на Суд Божий, как предупреждает великий русский поэт М. Ю. Лермонтов:

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов, Пятою рабскою поправшие обломки,

Игрою счастия обиженных родов.

Вы жалкою толпой стоящие у трона – Свободы, гения и славы палачи, – Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда, – всё молчи!

Но есть и Божий Суд, наперсники разврата, 155

Есть грозный Судия, Он ждёт, Он недоступен звону злата, –

Все мысли и дела Он знает наперёд!

Тогда напрасно вы прибегнете к злословью, Оно вам не поможет вновь.

И вы не смоете всей вашей чёрной кровью Поэта праведную кровь!

Что касается Игнатия Лапкина, то он действительно заслужил от Бога милость пострадать и принять узы за Христа, да и по- человечески он заработал кратковременный отдых, так как тру- дился много лет без передышки. Вы ничем не можете устра- шить истинного христианина, потому что для нас «жизнь – Хри- стос, и смерть – приобретение» (Фил. 1:21), «Господня земля и всё, что наполняет её», и то место, где мы находимся – луч- шее для нашего спасения, если мы исполняем волю Божию.

Вы можете нанести нам физический ущерб, но этим только укрепите нас духовно и идеологически. А в политическом пла- не сами потерпите урон, так как дутое дело уже приняло широ- кую огласку. Если же суд всё-таки состоится и магнитофонные записи будут конфискованы (я вас где-то понимаю: вам ведь тоже надо достигать самоокупаемости, чтобы никто не подумал, что вы даром едите народный хлеб) – в таком случае мы не собираемся молчать и намерены обратиться в высшие государ- ственные и международные правовые органы (как уже мною было заявлено прокурору в письменном заявлении).

14 марта 1986 года. Геннадий Яковлев. г. Енисейск. ул Дуда- рева 7. Успенская церковь».


ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАЯВЛЕНИЯ ЛАПКИНА ПРОКУРОРУ КРАЯ

«...Добавлю, что по религиозным мотивам часть допрашивае- мых сокрыли, что полученное ими от меня получено совершенно даром, т.е. и себестоимость сырья, где-то на 2,5 тысячи рублей я отдал совершенно даром им, во имя Христа. По заповеди Божи- ей, делать тайно доброе дело. На суде можно будет об этом ска- зать. Выражаясь языком Библии напомню: «судьи их – вечер- ние волки, не оставляющие кости до утра» (Соф. 3:3). «Су- дья Бога не боялся и людей не стыдился» (Лк. 18:2). Судьи возлагают на весы беззакония своих рук, т.е. в собственной ко- рыстной жадности до того, чтобы захватить, награбить и невин- но подозреваемых и приобресть себе доход. Когда восточные патриархи снимали дорогую одежду с патриарха Никона, разжа-

156

ловали его в монахи, он сказал: турецкие данники, разделите между собой жемчуг, по бисеринке вам всем достанется. Это было тогда, это есть и сегодня. Допустим, отняли, разграбили нас, обидели на 20-30 тысяч рублей. Но что это для государства

? Но после тысячеустая молва прогремит по всему миру о всех вас, именно как о беззаконных судьях, действующих в Союзе. И эту молву порождаете вы своими корыстными лжеизмышления- ми, постановлениями... такая жадность к противозаконным кон- фискациям понятна – вы же дети тех, кто раскулачивал простое крестьянство; тяга у вас к нетрудовым доходам, брать даром, но тихо, без опасения получить отпор, а с бумажкой, с санкцией про- курора, дружка вашего. Но знают ли в Москве, в верхах, сколько зла вы делаете этими своими жадными до чужого добра дей- ствиями. Ведь бабушка, у которой вы конфисковали духовную пищу, часто совершенно слепая и духовно и физически, приобре- ла это. К ней приходили слушали, утешались. Это для них един- ственное окно в духовный мир. Они собирали грошовые пенсии годами, часто вскладчину, чтобы приобрести эти записи. И вот вы всё это отняли, ограбили их. У них остались одни ненужные магнитофоны, как корочки от книг. Пройдут год-два, эти «дохо- ды» от конфискации и следа у вас не оставят, но молва о ваших беззаконных действиях далеко и долго будет издавать запах позора огромного, грязного пятна на теле советской юстиции. Как христианин я прошу вас и заклинаю именем Бога и Христа Иисуса: верните и мне, и всем всё конфискованное (кроме инк- риминируемого мне, если уж так страшитесь этих материалов) или в крайнем случае объявите людям: так как по закону вы должны (со слов моего следователя, так как я-то нахожусь сей- час в тюрьме) всё стереть и реализовать через госторговлю, то вам много выгоднее объявить всем, у кого всё изъято, чтобы они выкупили у вас все магнитные записи по себестоимости, и люди будут продавать всё, будут занимать деньги, но выкупят хлеб для души. Мы вас предупредили о последствиях вашей незаконной акции не человеческими словами, но грозным Словом Божиим:

«что человек посеет, то и пожнёт» (советская власть после изъя- тия церковных ценностей разрешала иногда тут же выкупать их). Иоанн Златоуст говорит: если у тебя отняли ограбили, то ты скажи: слава Богу за всё, и это отнятое Бог примет, зачтёт доро- же милостыни. И расхищение имения верующие примут с радо- стью. Когда вышестоящие органы подтвердят ваши безумные акты грабежа (а иначе этого никто из обиженных вами не назы- вает), мы скажем эти слова. И Бог говорит: то, что ты захватил у

157

бедного, ты изблюёшь (Иов. 20:15) многократно. Вы, считаю- щиеся блюстителями правопорядка узаконивая такое беззако- ние наносите громадный вред нашей великой Родине, играя на руку врагов. Да вразумит вас Бог на добро.

Игнатий Лапкин. 26 мая 1986 г., тюрьма».


ИЗ ЗАЯВЛЕНИЯ ДИАКОНА СЕРГИЯ БУРДИНА

«Поэтому нам нужно сделать гласность безотказно действую- щей системой» (Горбачёв М. С. «Политический доклад». М.

«Политиздат», 1986, 15 млн. экз, стр. 76-77).

В силу того, что И. Т. Лапкин является прав по существу дан- ной проблемы, за ходом его дела внимательно следят сотни лю- дей у нас в стране и за рубежом, поэтому я прошу всех, кто имеет отношение к судьбе Лапкина помнить, что всякого рода «натяж- ки», и в обвинении (промысел, заведомо ложные...), и в следствии (определение размера промысла путём конфискации кассет ре- лигиозного содержания, привлечение экспертов атеистов, имею- щих чёткие стереотипы мышления и поведения), могут стать, на- ряду с американскими ядерными испытаниями, элементами «мины замедленного действия» под процессом разрядки международ- ной напряжённости, как об этом говорил т. Горбачёв, выступая 27 ноября 1985 г. с докладом об итогах встречи в Женеве. Убеди- тельно прошу Вас т. Курьят В. К. самому объективно, беспристра- стно ознакомиться с архивными материалами, из которых я при- вёл очень незначительную часть, имеющих отношение к «XX веку христианства» в нашей стране с тем, чтобы предотвратить ошиб- ку, которая может иметь очень серьёзные последствия для И. Т. Лапкина и всех тех, кто имеет отношение к его делу...

...Если по окончании следствия те сотни кассет религиозного содержания, которые изъяты были у верующих, не будут возвра- щены им в целости и сохранности, это вызовет весьма негатив- ную реакцию во многих кругах, и я даже не берусь судить, на- сколько это окажется скандальным, ввиду явной противоправ- ности происходящего. И вот теперь мы с вами дошли до самого главного вопроса: что же заставило И. Т. Лапкина заниматься распространением религиозной информации, тем более, что сам он, и это доказывают материалы следствия, не имел от этого ни- чего, что можно было бы назвать материальной выгодой или наживой? Ответ очень «простой». Это – страшный дефицит ли- тературы религиозного содержания!!! Обратитесь в любую кон- фессию на территории Советского Союза, и вы найдёте десятки и сотни подтверждений этому! Для доказательства укажу, что даже

158

я, священнослужитель (!), не имею того, что Лапкин хотел дать верующим: Жития святых, Творения св. Иоанна Златоуста, Доб- ротолюбие и др. И если бы прокуратура не сочла возможным пресекать эту его общественно полезную (с полной ответствен- ностью за слова) деятельность, то я бы непременно всё это приоб- рёл, тем более, что он брал деньги только за стоимость кассет. Библия стоит 50-100 руб., а иногда дороже, и не везде ещё можно её купить, а настольная книга атеиста (460 стр.) стоит 1 руб. 60 коп. А ведь у нас в стране не так уж и мало верующих – около 20 % взрослого населения (Розенбаум Ю. А. «Советское госу- дарство и церковь» М., «Наука», 1985, стр. 22). Попытка анали- зировать деятельность И. Лапкина и запросы верующих только с точки зрения советских законов, в том числе и «законодатель- ства о религиозных объединениях» представляется не совсем оправданным, т. к. любой человеческий закон не идеален и на- ходится в стадии развития, почему мы с вами и рукоплещем тем, кто нарушает законы капиталистических стран во имя прогрес- сивных преобразований. О недостатках же отечественного зако- нодательства «О культах» много говорит и вышеупомянутый автор Розенбаум Ю. (стр. 112-116). В данном же конкретном случае с И. Лапкиным несовершенство нашего законодатель- ства о культах сыграло свою далеко не последнюю, к сожалению, роль. Если бы была возможность выпускать Библию и другую духовную литературу в количествах нам необходимых, то вся- кая такого рода деятельность исчезла бы сама собой за ненадоб- ностью. И то, что на пути сугубо миссионерской, безобидной для всех и очень нужной для всех верующих деятельности И. Лап- кина появились всякого рода преграды, в значительной мере спро- воцировало появление на магнитофонных плёнках о имевших место, в определённые периоды развития нашей страны, притес- нениях (по разным мотивам) верующих. И здесь уже нужно вести речь о втором обвинении в адрес Лапкина по ст. 190 – 1.

«Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственныё общественный строй»... Прошу Вас г. Курьят спросить у Лапкина, для которого Священное Писание является величайшим, непререкаемым авторитетом: где и как в Библии осуждаются ложные измышления, и что Бог обещает клеветникам? То что Лапкин является искренним и глубоко верующим христианином – факт общеизвестный.

2. «Распространение с целью опорочить...» Опять таки не мо- жет глубоко верующий человек заниматься такого рода деятель- ностью, такие действия никогда не смогут иметь реальных по-

159

следствий объективного характера, если принять во внимание наличие в нашей стране развитого социализма. Следовательно, вполне ясно, что И. Т. Лапкин глубоко убеждён в правдивости начитанной им (пусть и в резкой форме см. п. 4. комментария ст. 190 ч. 1) информации; и получается, что единственно реаль- ная цель, с какою могла проводиться начитка – дать верующим образец житий святых в экстремальных условиях на примере наших почти современников. Ведь даже в средней школе часто пишут сочинения на тему: «В жизни всегда есть место подви- гу!» Разница только в том, в чьём понимании и о каком подвиге идёт речь. К сожалению, я не знаком с хронологией записей

«XX век...», поэтому вынужден обратиться к целому ряду доку- ментов, имеющих отношение к стрессам в жизни верующих на- шей страны. «Недостатки и ошибки в атеистической работе, осо- бенно подмена воспитательной работы с верующими мерами не- законных ограничений, ущемлений, оскорблений религиозных чувств, что в нашей литературе получило общее название «адми- нистративной меры в борьбе с религиозной идеологией» способ- ствуют сохранению, и даже в определённых случаях усилению религиозности (Ю. Розенбаум, стр. 15)». «Много вреда приносят те, которые вносят в эту борьбу с религиозными предрассудками оскорбление религиозного чувства (Полн. собр. т. 37 стр. 186, Ленин)». «Совершенно недопустимы всякие объявления войны религии, попытки (значит они были? – С. Б.) административ- ным путём запретить религию в социалистическом обществе».


«НАСТОЯТЕЛЮ ПОКРОВСКОГО СОБОРА Г. БАРНАУЛА, БЛАГОЧИННОМУ ЦЕРКВЕЙ АЛТАЙСКОГО КРАЯЯ О. НИКО- ЛАЮ ВОЙТОВИЧУ.

О. Николай, пишет Вам раб Божий Игнатий. В последнюю нашу встречу (в тюрьме) Вы просили меня: «Не говорите ничего о церкви на суде». Вы приезжали причастить меня, я всегда Вам благодарен за это. Что я мог Вам тогда ответить? Мне нуж- но было причаститься, и я гнул и смирял себя, и сказал: «Хоро- шо». Приблизилось время мне выйти на земной суд, приблизил- сяя конец следствия. Т. к. в обвинении во главу статьи 190 прим. поставлен материал «XX век христианства» и «Трагедия рус- ской церкви» о растрелянных священниках и о изменениях в Церкви, об обновленчестве, то, отвечая на вопросы судьи и проку- рора, мне не обойти никак вопроса отношения сегодняшней вла- сти к Церкви и Церкви к власти, и на эту тему должно быть и


160

последнее моё словво. Давши Вам слово в момент наивысшего волнения и напряжения духовных сил при исповеди и Причаще- нии, я лишил себя возможности отвечать что-либо суду. У меня в запасе остаётся теперь только один ответ: «Я – христианин! Слава Богу за всё! Слава Иисусу Христу!» Или по примеру Учи- теля нашего Иисуса Христа молчать. Сами ли Вы, святый отче, или с благословения владыки Гедеона не сможете ли дать мне разрешение в письменном виде о том, что я могу сказать всё, что должно, что, надеюсь, по неложному обещанию Иисуса Христа Дух Святой даст в тот момент сказать. Это разрешение необхо- димо мне, чтобы Вы, или вл. Гедеон по церковной линии не инкриминировали мне проведение антицерковной линии и не отлучили от причастия. Мне стократ легче перенести наказание от мирского закона, нежели давление, гонения, преследования от Церкви. Благослови, отче, жду любой ответ. 17.5.86. Лапкин». Ответа не было.


Поступил ответ на заявление Лапкина начальнику учрежде- ния ИЗ 17/1 г. Прокопенко В. И.

С ПРОСЬБОЙ РАЗРЕШИТЬ ЕМУ СОХРАНИТЬ БОРОДУ.

«Согласно существуюцего положения в целях санитарно-гиги- енических норм и противоэпидемиологических заболеваний все лица, заключённые под стражу в местах предварительного зак- лючения проходят комплексную санитарную обработку с остав- лением причёски и короткой стрижки. У всех мужчин, осуж- дённых к лишению свободы, после вступления приговора в за- конную силу волосы на голове и борода, если на это нет разреше- ния от медицинских работников, стригутся наголо. Исключений никаких не предусмотрено. Получено 26.5.86. Начальник УИТУС Лопатенко В. Г.».


« П Р Е Е М Н И К И С В Я Т Ы X А П О С Т О Л О В ? »

Владычний циркуляр, который приводился в одном из преды- дущих разделов нашего приложения, явно нуждается в некоем комментарии. Но прежде всего хотелось бы поместить его в об- щий контекст отношений Игнатия с его Архипастырем. Были ведь времена, когда они выглядели по-иному! Владыка охотно принимал и подолгу слушал Игнатия, терпел даже некоторые его обличения. Завидев его в епархиальном управлении, просил подождать батюшек, сидевших в очереди на приём. Поощрял его ревность о Церкви. Предлагал рукоположение. Особенное

161

благоволение проявлял архиепископ Гедеон к Игнатию после присоединения к патриаршей Церкви довольно большой группы т. н. «Истинно-православныж христиан» в результате долгих миссионерских усилий нашего неутомимого проповедника.

Было и другое. Не помогал пряник – приходилось и кнут употре- бить: издавались послания с прещеньями и угрозами. Уж слиш- ком рьяно принялись барнаульские «златоустовцы» бороться за евангельское просвещение и за чистоту церковной жизни, уж слиш- ком острым стал конфликт с Алтайским благочинным, в котором владыка прежде на словах поддерживал Игнатия и его друзей.

Вот отрывки из более ранних писем Лапкина к архиепископу:

«Ваше Высокопреосвященство! Да продлит Небесный Влады- ка годы Ваши во благо церкви Христовой!

Прочитал Ваше письмо. Вы пишете: «Учить теперь все хо- тят!» Да, учить человеческим вымыслам много желающих, а вот учить слову Божию (Пс. 118:113), как учили святые отцы, Апо- столы – день и ночь (Деян. 20:31) – почти нет. Если я сказал, что «труднейшее поприще в жизни – спасать грешников пропо- ведью о Христе Распятом и Воскресшем», то имел ввиду и жизнь проповедующего: святость, ревность о деле Божьем, дерзновен- ный подвиг до смерти за вверенных малых сих.

«Если, о пастырь, хотя одна овца погибнет по твоей небрежно- сти, то вам не хватит всей вашей жизни, чтобы загладить сей тяжкий грех», – говорил святой Иоанн Златоуст.

А сколько гибнет их?! Отчего? – «Истреблён будет народ мой за недостаток ведения; так как ты отверг ведение, то и Я отвергну тебя от священнодействия предо Мною, и как ты забыл закон Бога твоего, то и Я забуду детей твоих» Ос. 4:6. Если принять, что только православные люди угодны Богу, что они есть дети Его – то к ним будет это слово. У кого ещё на свете есть такое неведение о своей вере? И не к православным ли священникам относится это грозное слово, что они не желают

учить ведению о своём Творце?

Великий Златоуст учит: если кто и несправедливо будет ука- зывать тебе на твои недостатки, то и в таком случае поблагодари обличающего за доброе его намерение, ибо он хочет тебе помочь отстать от твоих грехов.

Если бы я говорил свои слова, то и тогда следовало к ним прислушаться. Но тут слышится Великого Бога слово великое...

«Проповедь – неотъемлемая часть литургий», – пишете Вы. Но вот во многих храмах до сих пор нет и слова о возрождении свыше, о перерождении, о покаянии в обновлённой жизни.

162

Далее Вы сообщаете, что за всенощным богослужением прак- тика церковная не знает случаев произношения проповеди. Да, если смотреть на порочную практику сегодняшних горе-пасты- рей, то тогда, конечно, всё в порядке, идём ко дну. Но если по- смотреть в слово Божие, то... «продолжил слово до полуночи... беседовал довольно, даже до рассвета» Деян. 20:7, и др. «Про- поведуй слово, настой во время и не во время, обличай, запре- щай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием» (2 Тим. 4:2). Вот это и есть подлинное учение святой Церкви. А если «кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать» (Еккл. 12 гл.).

Литургия есть проповедь, но проповедь непонятная для про- стого народа, сокровище за семью печатями. Если сегодняшние пастыри, взявшие в свои руки жезл руководства народом, и не считают, что время благопоспешает к ним и не пришло время проповедовать, и все говорят, что время ещё не пришло, то при- шло «вам самим время – жить в домах ваших, украшенных, тогда как Дом сей в запустении» (Аггея. 1:5). Разве Вы, как архипастырь, не видите, что делается с народом, приходящим даже часто в храм Божий? Если бы приложили к тому сердца пастыри! Как же так случилось, что пастухи отошли от овец и овцы предоставлены самим себе?

Жажду встречи с Вами, и да сохранит Вас Господь для Цар- ствия Своего. Игнатий. 6.11.78».

Вот и другое письмо, показывающее, что Игнатий не одинок был в своей борьбе (сокращены только некоторые библейские цитаты):

«Настоятелю Покровского собора города Барнаула о. Нико- лаю Войтовичу от прихожанки сего собора Шитиковой Вален- тины Афанасьевны.

Вот уже пять лет прошло с тех пор, как я, простая прихожанка, бывшая великая грешница, по великой милости моего Творца и Спасителя была облагодетельствована Им и получила неизре- ченную радость и неисследимое богатство моего второго – духов- ного рождения. А до этого была и крещёная, Вы сами лично крестили меня, и я, считаясь верующей, не переставала грешить. На исповеди ничто не располагало меня признаться в своих гре- хах, да батюшка этого и не требовал, скорее накрывал епитрахи- лью и я, чувствуя внутреннюю тяжесть и неизъяснимый страх, подходила к Чаше.

С горечью вспоминаю эти дни, и теперь, когда вижу такое отно- шение священников к исповеди, хочется крикнуть: Перестаньте

163

безумствовать! Вы легкомысленные врачи!

Вот так, обманутой, я и жила до того светлого дня, когда Гос- подь призрел на меня. С тех пор смотрю на этот невежественный мертвый народ с сердечной болью и в храм иду, как на казнь.

Дом Божией благодати сделался пристанищем всякой нечис- той птицы. Священники предоставлены самим себе, народ – сам себе. Нищие с сумками и с чем угодно бродит по храму во время священнодействия. В храме всеобщее движение, о молитве и думать некогда. Каждой из бабушек нужно пройти по храму, облобызать все стены, все иконы, разносятся пачки свечей, поста- вить что-нибудь на панихидный стол, написать бумажку, сделать заказ на молебен и другое. Времени молиться нет. Порядок на- водить некому да и невозможно.

Нужно живое слово Божие, как меч обоюдоострый, а его нет! Священники сами невозрождённые, а написано: «Если слепой ведёт слепого, то оба упадут в яму» Мф. 15:14. Что вы сдела- ли с благодатью Божьей, горе-пастыри? Ваши овцы, если можно так сказать, должны укрыться в вас, как в неприступные стены Иерусалима, а вы как ограда пошатнувшаяся, потому овцы разбегаются от вас во все стороны. Вы облеклась в обрядность и спите литургическим сном, а живую воду скрываете от народа, хотя проповедь Евангелия является неотъемлемой частью бого- служения. Конституция дает возможность учить людей закону Божьему... Откуда же у вас такой страх? Ведь власти на Суде перед Богом правее вас будут, потому что вас ещё не били, а вы уже сдались; и трепещете, хотя вам первым должно сражаться за истину до крови, а вы в этом отношении ниже пасомых.

Вы должны отстоять свободу во Христе для церкви, чтобы она приносила добрые плоды, а не волчцы и тернии, а вы готовите сынов геенны. Где овцы ваши? – У свиных корыт. Почему для детей нет Евангельских школ, а у сектантов есть? Они сумели отстоять свободу, и дети их с ними, потому что они идут без- боязненно. По вашим действиям можно сказать, что вы наём- ники. Вы спрятались в хороших домах за семью замками, но и оттуда вас извлечет Господь и выставит вашу наготу на позор пред народом. Куда вы спрячетесь, куда убежите от грозного Судии? О, горе, горе вам! «Слишком коротка будет постель, чтобы протянуться, слишком узко и одеяло, чтобы завер- нуться в него» Ис. 28:20.

Это было с Израилем. Это было с Иудеей. Неужели это для вас не урок? Над вами занесён меч Божий за небрежение к делу Господню. Одно то должно быть для вас стыдом, что женщина

164

вас обличает. Женщины больше пастырей ревнуют о делах бла- гочестия и святости, потому что дети растут безбожниками, а они не находят выхода из этого положения, народ изнемогает от власти греха.

Устыдитесь, пастыри, и покайтесь, пока рука Его ещё простёрта, чтобы спасать. Если не обратитесь, Господь пожалеет народ Свой и даст других пастырей, а вы как трава будете скошены. Зачем вам погибать? Ведь очень многие молятся о вас, а те, кто пошли за Христом, ничего не страшатся. Ведь все мы умрём, так уж лучше верным бойцом умереть, чем жалким трусом. Вы при- званы быть слугами народа, а от вашего теперешнего служения ни одна душа не пробудится.

Алтайский край – это большое государство, и вы, о. благочин- ный, имеете власть над ним Божию, и если бы ревновали по Еван- гелию, то атеизм давно мог быть побеждён. Вы заморили народ голодом, на вас лежит самая огромная вина. Когда Саул отступил от Бога, ему даже пророк Самуил не мог помочь. Есть такая грань, за которую человек не должен переходить. Устрашитесь, отче, может быть ещё не поздно. Мы молимся о вас, не ожесточите вашего сердца. Если вы в ближайшее время не исправите поло- жения в храме, то я поеду к владыке Гедеону, а если и он не поможет, поеду и к Патриарху. Барнаул. 12 января 1978 года».

Через месяц Игнатий и двое его друзей пишут ещё одно пись- мо владыке:

«Высокопреосвященнейший Владыка! Неужели, говоря прав- ду, мы стали врагом Вашим? Вы прекрасно знаете, какое духов- но-мёртвое состояние в Барнаульской церкви, да и не только у нас. Мы хотели надеяться, что после наших бесед, сообщения сестры Валентины Шитиковой Вы, Высокопреосвященнейший, как-то повлияете на нашего настоятеля о. Николая в положи- тельную, разумеется, сторону. Но увы! Наши просьбы были впол- не выполнимые, не противозаконные, умеренные, а именно:

  1. Возобновить Апостольскую проповедь Евангелия, проповедь о рождении свыше, о водительстве Духом Святым, о жизни по духу, о искреннем покаянии. Обязательно проповедовать в суб- боту вечером, когда наибольшая посещаемость молодежи, и ежед- невно призывать следовать за Христом.

  2. Навести в церкви порядок, прекратить торговлю во время богослужения.

  3. Воцерковлять новокрещёных детей и причащать, для чего есть алтарь и св. дары внизу церкви, на первом этаже Покровс-


    165

    кого собора. (Игнатий предлагал вынести свечной ящик, кото- рый он называл «алтарём маммоны», из храма во двор или во всяком случае прекратить продажу свечей и просфор в важней- шие моменты. Требование вызывало, пожалуй, наибольшее раз- дражеие настоятеля).

  4. Исповедь начинать с вечера, или же до начала богослужения, проповедать хотя бы оглашение впервые пришедших к причас- тию. В храме во время богослужения это сделать невозможно. Ка- кой страшный грех берут на себя пастыри, когда допускают до Причастия неверующих, накрашенных и курящих даже в этот день, до причастия. Владыка святой, земля вопиет и небо слезит о бес- путстве жизни номинальных христиан, которыми полны церкви. Исповедь нужно, крайне необходимо перенести вниз, где батюшка мог бы громко проповедовать, не мешая батюшке служащему.

  5. Богослужение укорочено до предела. Каноны святым обры- вают и трудно даже знающему ход службы следить за ходом богослужения. Конечно, для этого нужны ревностные служите- ли Божии, а не наёмники. Когда об этом сказали настоятелю, то он, как гонитель христиан, прибег ко лжи, чтобы разогнать, раз- давить всех, кто мешает жить ему беспечно.

Конечно, будучи человеком плотским, не любящим христиан, не понимающим сути Христова учения, он за годы своего власт- вования здесь заморил церковь: люди не знают Христа. Уповать на одно Причастие не приходится, если нет веры в искупление Кровию Сына Божия.

Устройте нам встречу с настоятелем, и Сам Бог покажет вам, что он совершенно неверующий человек и враг духовного возрож- дения. Он смертельно ненавидят воскресших из мертвых.«А о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся» Лук. 15:32. Он не может порадоваться, что Бог воскресил кого-либо из бывших его компаньонов по увеселениям.

В ярости против духовной жизни он имел дерзость сказать иа праздник Богоявления: «Безрассудны те люди, которые хотят жить по духу». Какой парадокс: в день Богоявления, когда от- верзались небеса, когда голос Отца Небесного призывает при- нять Сына Его Единородного, в Котором Его благоволение, в этот самый день носящий ризу спасения называет безрассудными живущих по Духу Иисуса.

«Для чего, Господи, ты попустил нам совратиться с путей наших, ожесточиться сердцу нашему, чтобы не бояться Тебя? Обратись рада рабов Твоих, ради колен наследия Твоего. Ко-

166

роткое время владел им народ Святыни Твоей, враги наши попрали святилище Твоё. Мы сделались такими, над которы- ми Ты как бы никогда не владычествовал, и над которыми не именовалось имя Твоё» Ис. 63:17-19.

Владыка святый, призовите настоятеля к элементарной чело- вечности, ибо его все батюшки боятся. Он помыкает ими, как мальчишками. Привыкнув за годы своего бесконтрольного влады- чества здесь, в Барнауле, вершить суд над неугодными ему, он во время исповеди, проходя мимо исповедующего батюшки, громко упрекает его: поскорее, нечего тут с каждым разговаривать... Крестом может при благословении так двинуть неугодному по губам, что больше к нему не подойдёшь. Если настоятель при- шёл, то конец всякому помышлению о Божием. Разговоры толь- ко мирские в его присутствии можно вести, а иначе ты фанати- ком покажешься ему, ненормальным психически. Он есть «чудо» XX века: сам невозрождённый духовно, но поставленный воз- рождать. Пусть он назовёт и покажет хотя бы одного человека, кто обратился бы ко Христу, кто принял Христа в своё сердце от его проповеди за 20 лет служения его. Пусть бы он хотя как наёмник трудился, отрабатывал хлеб свой, но и этого нет. Он сделал больше всех зла для церкви Христовой в этом городе, больше чем открытые враги. Хор заполнил табакурами и пья- ницами. Слышно внизу, как кто-то руководящий кричит на хо- рах во время службы: милицию позвать что-ли, развели тут сви- нарник, понапьются... Нелегко, конечно... А внизу много неве- рующих, то-то привлекли мы их к вере православной.

Интриги, честолюбие, умение чужими руками задавить неу- годных – таковы плоды ищущей бездуховности. Нечеловечес- кую ненависть в настоятеле вызывает любая проповедь о Хрис- те. Таковому, кем бы он ни был, рядом с ним уже не бывать. Опутанный трепетом потерять своё месте, чего он лишил па- ствы? До конца знает один Бог. Сколько проповедующих окле- ветал он перед духовными и светскими властями. Окружив себя неверующими и безвольными людьми, он полновластно творит расправу, угрожая объявить анафему с амвона. Нащупав тот минимально допустимый вид в служении, в поведении, чтобы хотя приблизительно сойти за верующего, он давит на все под- властные ему церкви, на неугодных, подаёт списки властям мира сего, «и если бы не Господь был с нами, когда восстали на нас люди, то живыми они поглотили бы нас, когда возгорелась ярость их на нас» (Пс. 123:2-3).

Неужели Вы, архипастырь, как верующий человек, не видите

167

той беды, куда завёл настоятель Барнаульскую церковь? Он рас- сеял всюду тьму египетскую, осязаемую, которую не рассеивает ни блеск митры, ни Ваши приезды, на которых вы бесконечно превозносите друг друга, а окоростовевшие от грехов овцы в вас хотят видеть Христа.

Приезжайте сюда. Хотя бы раз как духовный инспектор, как пророк, как полномочный представитель Иисуса, исцеляющий и грозно нас обличающий во грехах; спросите народ о знания пути спасения, а не того, как при водосвятии рёбра ломают! Если Вы не страшитесь никого, кроме Бога, и скажете настоятелю о том, то настоятель посодействует тому, чтобы Вы более сюда не приезжа- ли, а разделили участь архиепископа Павла, бывшего до вас здесь архипископом. Павел совсем и немного задел в слове своём на- стоятеля Войтовича, и тот сказал: «Последний раз приехал», – как передала то слышавшая его служанка Мария Демидовна.

Сейчас настоятель добивается, чтобы убедить Вас в том, что мы не православные, и воспользовавшись Вашим гневом, Вашими устами проклясть нас. Но видит Бог, что мы ни в чём том не повинны, в чём он злостно обвиняет нас.

«Вспыльчивый человек возбуждает раздор, а терпеливый утишает распрю» (Притч. 15:18). Имейте же терпение, о Ар- хипастырь, мы как во дворце царя пришедшая Есфирь. Про- стрите к нам, ратующим за чистоту святой Первоапостольской церкви, прострите свой архипастырский жезл и тщательно вник- ните, что затеял Аман против народа Божия! Не окажитесь, Вла- дыка, на стороне врагов Христа. Смиренно просим молитв ва- ших и ответа. Вы только дайте возможность для служения са- моотверженным – и рассыплются враги, здесь молодые Гедеоны готовы сражаться за истину, за очищение Церкви Божией, за пробуждение. Убедительно просим Вас, владыка, призовите к покаянию настоятеля Войтовича, иначе ярость его достигнет и Вас. Мы, как тот македонянин, зовём Вас: приди в Барнаул и помоги нам (Деян. 16:9).

Указываем только три подписи, ибо, если фамилии попадут настоятелю, он в тот же день может предать всех властям мира. Если же будет нужно, то соберём подписей десятки и сотни, ибо не в углу совершались дела по умерщвлению душ, по превра- щению дома молитвы в вертеп разбойников.

Помолитесь, Владыка святой, о нас грешных, запуганных пас- тырем. 15 февраля 1978 г.».

Ответ владыки Гедеона до нас не дошёл. Знаем только то, что


168

можно понять из нижеследующих писем Игнатия архипастырю:

«... Вашим именем, владыка, подписана была какая-то бума- га, в которой мы клеймимся, как враги церкви Христовой. Не могу поверить, что это ваша рука подписала. Требую не суда кесаря, но суда вашего и в присутствии обвинителя. Да простит ему Господь всё, что он против нас везде говорит, и лично перед Вами. Да не вменится в вечности ему это в вину.

Дело затравленной Церкви, оккупированной безбожниками по грехам всех нас. Не отделяйтесь от народа... «Омойтесь, очисти- тесь!» – зовёт Господь. В данном случае, это – проповедь Еванге- лия непрестанная.

Как же из 500 тысячного города нет молодёжи совершенно, той, которая по жизни была бы не хуже сектантской, которая бы знала слово Божие и трудилась для приобретения душ для Хри- ста... Безбожники руками епископов удушают всякую живую жизнь в Церкви. Смиренно молю вас, зная Вашу кротость и Ваш гнев – не играйте благословением и проклятьем (отлучением), ибо это Богу не угодно. Выйдите во двор и посмотрите на небо. Под звёздным небом, где наша земля, жалкая песчинка во мраке

– что есть вы и что есть я? На Суде мы будем стоять без регалий и прислужников.

Вы сказали, что вы верующий. А верующие все благоразумны и отважны. Нас давят безбожники – это понятно. Но когда Ва- шими руками готовят расправу – шельмуют в посланиях – трудно понять: кто друг и кто враг...

Весь этот фальшивый патриотизм и гневные памфлеты от кого бы-то ни было против нас, как «врагов церкви» есть лишь ни- чем не прикрытая месть за оскорблённое самолюбие. Забудем, отвергнемся себя, чтобы можно было следовать за Христом. Не мыслите зла против детей Божиих, мы молимся о Вас неустанно. Помолитесь и Вы о нас, чтобы в чём мы виноваты перед Богом,

Он бы милостиво простил нас и Вас.

По делам нужно определять, а не по наушничеству. Если бы Вы были за моим столом столько же раз, как вы у Войтовича трапезовали, и имели бы такие же беседы, то вряд ли клеветы против нас вошли в Вас и нашли место в вашем архиерейском сердце. Но вы не пришли к нам в гости.

Самое ужасное, что если что прочитаешь из Слова Божия, из Библии, из Соборов Вселенских или из правил святых отцов – то на всё это махнут рукой и говорят: что последнее слово за ду- ховником и за владыкой.

Снова прошу смиренно посодействовать проповеди в субботу

169

вечером. Молитвы стольких людей неужели ниже упрямства од- ного человека, настоятеля Войтовича? 23 января 1979 г.».

«...Только бы были удалены от Вас желающие огорчить душу Вашу ложными сведениями о нашем недостоинстве.

Владыко святый! Пользуясь случаем, прошу разрешения выра- зить очень большие свои опасения относительно того, что как это бывает и в мире, многие добрые начинания, кампании, вскоре затухают, на местах консерваторы и привыкшие по старинке, рутинное восстанавливают потихоньку и всё возвращается на круги своя. Боюсь, что ваше послание не будут исполнять. Ви- дит Бог, как боится моё сердце этого. Если бы можно было осо- бым эдиктом закрепить указ, что всё, предписанное Вашим Высокопреосвященством, должно неукоснительно выполняться со всяким тщанием и усердием.

Ангел Господень да устрашит всех, кто не желает просвещения православного народа, особенно молодых и впервые приходящих к исповеди из дальних сторон... 21 февраля 1979 г.».

«Получил письмо из Петропавловска-на-Камчатке. Пишут, что разрешили батюшке приехать только на 10 дней, а в городе 200 тыс. человек. Народ хлынул к месту, где расположился служи- тель Божий. Старенький был батюшка, но и его испугались ате- исты и уже через два дня выпроводили. А народ всё шлёт и шлёт запросы на разрешение открыть храм. Начали ходатай- ствовать – всем ходатаям пригрозили психиатрией...

В апостольской Церкви «Господь ежедневно прилагал спаса- емых к Церкви» Деян. 2:47. Может быть и через Ваши архипа- стырские уста начнет Господь это чудо? Может быть, Вашими руками будут поставлены на служение те, кто силою Бога пробу- дит души людей от литургического сна?.. Как жаль, что нет те- перь у пастырей и у архипастырей того доступа в дома верую- щих, как во времена Апостолов. Как бы нам хотелось принять Вас, служитель Божий, в своё бедное жилище. Дело любви разве может быть оковано правилами. “Епископ там, где народ”, – го- ворит Иоанн Златоуст. “Народ с епископом”, – утверждает Игна- тий Богоносец. 13 марта 1979 г.».

Тон двух последних писем заставляет предположить некото- рую «разрядку напряженности» в отношениях с епископом. Бо- лее поздними письмами владыки Гедеона к Игнатию или Игна- тия к Гедеону мы не располагаем, кроме лишь ответа Игнатия на циркулярную резолюцию № 743, которая была приведена в предыдущем приложении. Ответ этот весьма пространный, при-

170

ведем его в сокращённом виде:

«Архиепископу Новосибирскому и Барнаульскому Гедеону от Лапкина Игнатия Тихоновича.

Этот ответ на письмо Ваше есть моё «защищение». Прошу выслушать меня великодушно.

Где я посмеялся и над какой святыней? Где показал гнев и злобу и против чего? Смысл этого окрика кратко можно выра- зить так: ты нам мешаешь жить так, как мы привыкли, мы тебе не позволим, уходи от нас.

В 1962 году я впервые взял в руки Библию и полюбил её всем сердцем. Но что такое «воцерковиться»? В настоящее время это понимается так: надо всё, что делается в церкви или от имени церкви принять как и Библию, и всё, что установили святые со- боры. Но всё ли, что сегодня делается в церкви, свято и непо- грешимо? Не стала ли вера православная для многих, а то и для подавляющего большинства, только формой, лишённой смысла, скорлупой без ядра? Вы ведь знаете сказку про голого короля: вот как можно довериться мнению большинства. Некие мошен- ники соткали королю платье из ничего, утверждая, что это такая блестящая, ценнейшая ткань, и её не может увидеть только ду- рак, и тот, кто не соответствует своей должности. Ясно, не многие рискнули бы признать, что на короле нет ни нитки. Всем хоте- лось соответствовать своему месту тёплому. Так и тут написали, что благоразумный и добросовестный человек – он бы всё, что есть в церкви, принял без исследования, а раз я с чем-то не согла- сен, хотя бы то далеко и не церковью было внесено, то я и небла- горазумный, и недобросовестный. Оглянитесь, владыка святый, кто вокруг вас перебыл за эти годы вашего архиерейства, кто вами рукоположен. Они всё приняли, но делают то, о чём стыдно и говорить подчас. А Вам, как рукоположившему их, согласно словам Златоуста, придётся отвечать за всё, что натворят они.

Вне ограды церковной я не приобрёл ничего из того, что так разобидело Ваше Преосвященство. Я никак и не подозревал о том, что увидел потом. Я ведь полюбил Православие Соборов Вселенских и поместных, а там, как и в Житиях, нет даже и намёка на то, что пришлось видеть потом на каждом шагу в церкви. Этого никогда у святых не было, и потому всё, что при- шлось в переписке с о. Александром Бурдиным задеть, есть не церковное, а наносное, мирское, от небрежения и от врагов церк- ви. Торговля в храме – это дело было уже опровергнуто Хрис- том, было выброшено Им раз и навсегда. И если кто защищает торговлю в храме, тот по духу вопроса уже вне церковных стен,

171

ибо ревность Христа о Доме Отца во веки та же. Торговля в храме должна умереть, сгинуть, как дело антихристианское, ко- торое наносит урон самому священному, похищает порядок, ти- шину церковную.

Разве я знал, что когда-либо услышу, что в церкви Ю. В. Анд- ропова будут отпевать как чадо церкви, а на меня будет обвине- ние в нецерковности? Так неужели Вам Брежнев и Черненко роднее верующих? Я по-вашему, ругатель, а они рабы Божии?

Это понятие я получил не за церковной оградой. И эти мои настроения не антицерковные. Поставить бы рядом с Патриар- хам Пименом и с Вами Патриарха Тихона, митрополита Вениа- мина Петроградского, расстрелянного большевиками, Владими- ра, первомученика в Киеве. Как бы Вы выглядели рядом с ними? Убойтесь крови мучеников, не братайтесь с врагами Христа!

Ядом ругательств я никогда не задел ничего святого, и сохра- ни меня Бог задеть когда-либо. Тут ведь – кто из нас что счита- ет святым. Свято то, что установили святые отцы на основании Слова Божия. А в сравнении с тем, что я говорил, слова святых мужай о беспорядках и о внесённых вредных обычаях – их слова разве такие?

Вот из 8 тома Златоуста слово о священстве: «Отъели шеи как у быков, завели наложниц...». Кому бы из нас пришло на ум сравни- вать приход Христа с приходом вора? (1 Пет. 3:10, Откр. 3:3, 16:16) Сравнения библейские только повреждённому уму пока- жутся пошлыми. Нет тех изречений, как бы сильны они ни были, чтобы выразить скорбь души за отступничество от Бога. А то, что Вы архиерей, а я просто мирянин, это только ныне такое преиму- щество. Но на Суде будет всё наоборот, то есть более и строже дру- гих священники истяжутся. Тогда и будет видно, кто о чём ревно- вал и нечисто ли. Мы живём в невиданный период времени, когда извнутрь церкви идёт защита беззакония, когда с безбожной влас- тью в полном единодушии архиереи и священство.

Дорогой мой владыко! Да где Вы видели за всю историю Цер- кви Христовой, чтобы когда бы то ни было так были опозорены собственным малодушием архиереи и священники. Сидят на каких-то съездах, сидят месяцами, о каком-то мире толкуют – и забросили паству, ни слова нет о грехе. Ужели не видите, что епископат с лёгкостью дал подкупить себя? Чтобы Вам рас- суждать о позоре Церкви, надо взять на плечи этот позор, пре- терпеть хотя бы то, что претерпел архиепископ Гермоген, со- сланный в Жировцы, или Ваш предшественник архиепископ Павел. Мы говорим о разном. Вы живёте очень нужным для

172

Вас и тех, кто рядом с Вами. И сохраняете этой политикой уступок и соглашательства не Церковь, а себя, своё место.

Только, ради Бога, не обижайтесь. Знаю, что не привыкли Вы за годы Вашего архиерейства слышать прямо в глаза правду, а только бы честь друг от друга принимать, а не славу от единого Бога (Иоан. 5:44), Как поет Окуджава, «Дай им, Господи, навла- ствоваться всласть».

Службы церковные. Что мог я сказать о них? Во время службы в алтаре служители смеются заливисто, хохочут, в алтарь входят безбожники, женщины. Или вот: прямо на алтаре выпивают с безбожниками, а староста женщина вбежала и матами выгонять начала их, при народе... Или: напились у архиерея служки оде- колону, а он ударом наповал одного выбил, но вернул в созна- ние. Ревность благая, Гедеонова. Или так и должно быть?

О пении. Отдушины на хорах для табакуров, детей по нужде на колокольню выводят. Регент кричит во время службы: сви- ньи, понажрались! И я сказал: разве же можно так? Или всё это Вы считаете церковным?

Осквернение пьяными антиминсов, в окурках алтарь – и это не раз было. Владыка, не замазывайте грязью щели, угрожающие падением всему зданию церковному. Не этим спасается народ. А нужно сказать, что не благодаря Вам, а несмотря на то, что делают служители, народ всё равно ещё ходит в церковь. Не правду ли говорит Златоуст: ныне тем только и спасаются люди, что глядя на жизнь церковнослужителей, поступают наоборот.

Панихиды. Я говорил об отпевании Генеральных секретарей КПСС


176

177

ницей, а на территорий Сибири и Дальнего Востока расположе- но чуть более 1% (!) всех храмов РПЦ, то вряд ли можно с чис- той совестью произнести осуждение Игнатия Лапкина. Ведь он не только «требует», но и делает в деле проповеди Евангелия боль- ше, чем любой священник Русской Православной Церкви. И это

– не панегирик «простому сторожу» из Барнаула, а реальный взгляд на суть происходящего. Деятельность его ни в коей мере не направлена на подрыв Церкви, как это пытаются представить

«доброжелатели». Напротив, это отчаянная, достойная восхище- ния, преклонения и всяческого одобрения попытка спасти Цер- ковь от разложения ИЗНУТРИ, чего так добиваются враги её.

Речь не идёт здесь о Церкви, как о мистическом богочеловечес- ком Теле, которое врата ада не одолеют (Мф. 16:18), а о конкретном историческом обществе верующих, подверженном, к сожалению, далеко не положительному влиянию окружающей среды.

Но может быть, поднимаемая тревога преувеличена? Отнюдь. В доказательство давайте посмотрим на происходящее глазами молодого, начинающего священнослужителя.

Возьмем за отправной момент те же самые тезисы Лапкина, о которых речь шла выше.

  1. Торговля в храме. Одно то, что Христос назвал сам акт куп- ли-продажи в храме превращением Дома Божия в вертеп раз- бойников, уже должно выбить всякую почву из-под ног «адвока- тов» этого привычного безобразия. Потому что, во-первых, слова Господа во все времена актуальны. Во-вторых, если такого отно- шения Бог требовал к храму ветхозаветному, то какое же долж- но быть наше отношение к храму. И наконец, в-третьих, толко- ватели единодушно утверждают: евангелисты, говоря о храме, имели в виду не собственно здание храма, и даже не притвор его и не «паперть», выражаясь современным языком, а двор вокруг храма, потому что в сам храм, точнее, во святилище, очередной священник входил только для каждения на короткое время (вспомним Лук. 1:8-11). Таким образом, все молящиеся во вре- мя богослужения находились вне стен храма, в окружающих его дворах, из которых двор для язычников был самым удаленным от здания храма. И вот отсюда-то Христос и прогнал торговцев. Насколько же велик наш грех торговли в храме в течение всей Божественной Литургии! Получается, что мы даже на паперти не имеем права торговать, а только лишь в отдельном здании...

  2. Крещение без оглашения. Это имеет отношение и к взрос- лым крещаемым, и к детям, так как крёстными их в большин- стве случаев являются совершенно неверующие люди, не имею-

    178

    щие ни малейшего представления о своих обязанностях духов- ных родителей. В первом же случае дело обстоит ещё ужасней – взрослые крещаемые курс оглашения, если, конечно, это можно так назвать, проходят одновременно с крещением, то есть мак- симум за 10 минут. Исключения, известные из практики неко- торых священников, «дерзающих» практиковать многодневный курс оглашения, лишь подтверждают общее, безусловно пагубное для душ правило – «делать» из безбожника члена Церкви за 10 минут. Причём следует обратить внимание на мотивы такого

    «воцерковления»: бабка не лечит – велит покреститься, аборт предстоит – посоветовали подстраховаться, экзамен нужно сдать

    – говорят, помогает, и так далее. Можно найти какой угодно внешний побудительный мотив при отсутствии самого первого и необходимейшего условия – веры. И это не выдумка, не фанта- зия, не плод больного воображения, склонного к преувеличению, а самая объективная реальность, о которой может свидетельство- вать любой честный священник. Само собою разумеется, что при таком «крещении» не может быть и речи ни о каком духовном возрождения, без которого, по словам Христа, невозможно войти в Царство Божие (Иоан. 3:6).

  3. Конкордат с «внешними». Вряд ли нужно доказывать, что это «согласие» компрометирует священноначалие и дискреди- тирует звание священнослужителя в глазах простых верующих. Ибо что может быть общего у Церкви, по своей сути святой и непорочной, с государством, каким бы то ни было – рабовладель- ческим, феодально-крепостническим, капиталистическим или социалистическим? Любое государство во все времена (и наше – не исключение) стремилось сделать из Церкви покорную слу- жанку, марионетку, так как она всегда имела определённое вли- яние на людей. И если бесцеремонное вмешательство государ- ства во внутренние дела Церкви мы ещё можем понять (но не оправдать) как доставшееся нам в наследство от царской Рос- сии, то следствия этого вмешательства – вторая половина извра- щения внутрицерковной жизни, плод нашего исключительного инертно-примиренческого «благодушия», за которое, судя по всему, мы дадим очень строгий отчет на Страшном Суде.

    В качестве примера укажем на двадцатки, ревкомиссии и испол- органы, появившиеся на наших глазах, как на то, что так грубо противоречит православному учению о Церкви. На практике это проявляется в виде заявлений вроде того, что пришлось выслушать благочинному церквей Красноярского края от своих «духовных чад»: «У нас народ – хозяин церкви, а попы у нас наёмные!»

    179

    Кстати, об этом же говорила в середине 60-х годов группа восьми архиереев, возглавляемая архиепископом Калужским Гер- могеном (Голубевым), обратившаяся к Святейшему Патриарху с предложением пересмотреть постановления 1961 года о приходе, как не соответствующие православной экклезиологии. Приме- ров, иллюстрирующих ненормальность жизни церкви в этом ас- пекте, можно привести множество, поэтому величайшим «бла- гом» для любителей спокойной жизни является то, что И. Т. Лапкин не имеет систематического богословского образования, иначе бы он и здесь не оставил камня на камне от их казуисти- ческих силлогизмов, служащих для оправдания преступного без- делья авторов.

  4. Недостойное причащение. Приведем лишь один пример этого страшного греха. Только что крещённая молодая женщина под- ходит ко Святой Чаше и, видя, что до неё младенцу давали толь- ко что что-то жидкое, в удивлении восклицает: «Ой, а мне что-то (Св.Тело) подцепили!» Давайте же спросим у своей совести: можно ли было её причащать?! И кто понесёт больше ответствен- ности за этот грех – священник или архиерей, его рукоположив- ший? Как тут не вспомнить слова Златоуста, что лучше тело своё отдать на съедение псам, нежели Тело Христово – недостойно причащающемуся! И это, к сожалению, не исключение, а ставшее нормой преступление – причащение явных атеистов.

  5. Недостойное поведение пастырей. Опять-таки, «благо» для нерадивых священников, что Игнатий не священнослужитель и редко бывает в алтаре. Ибо если он поднимает шум, увидев через открытые царские врата смеющихся в алтаре священников, хо- чется поклониться тому, кто придумал «награду» – служить с открытыми вратами, то что бы он сделал, узнав, что творится в алтаре за закрытыми: от чтения газет до порнографических шуток и анекдотов...

  6. Список аргументов и доказательств о катастрофичности положения можно продолжать до бесконечности. Это и глубо- чайший, не подлежащий сомнению (его показали нам прот. А. Шмеман, архим. Киприан (Керн), прот. Н. Афанасьев и другие) литургический кризис, выражающийся прежде всего в отсутствии понимания происходящего в храме, причем не только у мирян, но даже и у священнослужителей! Это же отсутствие евхаристи- ческого сознания, сознания соборности в церкви. Это и ясно на- метившийся на пороге тысячелетия Крещения Руси «язычес- кий ренессанс», то есть развитие языческого отношения к хрис- тианству... Есть ещё масса проблем, о которых многие не имеют

180

никакого представления. От этого конечно, проблемы не пере- стали существовать и требовать своего разрешения.

Ваше Высокопреосвященство! Игнатия упрекают в том, что он

«выносит сор из избы». Но что лучше на горящем корабле, под- нимать шум или делать вид, что ничего не происходит? Навер- ное, язву всё-таки нужно очищать от гноя и налагать целитель- ный пластырь, а не маскировать тональным кремом, отворачи- ваясь от солнечного света, создающего якобы дискомфорт. Если же не так, то тогда главной отличительной чертой члена РПЦ должна быть способность идти на компромисс со своей совестью, а ведь это грех и зачастую выше человеческих сил.

Мы и так уже слишком далеко зашли в своих компромиссах и если не найдем в себе силы повернуть назад, то вряд ли мо- жем рассчитывать на милосердие Божие, потому что своей инер- тностью мы вместе с безбожниками сознательно разрушаем дело Христово на земле.

Игнатий говорит, что принимая теоретическое православие, он не знал о том, что творится за кулисами. Меня же как-то спроси- ли: «Если ты знал о безобразиях, творимых в РПЦ, и всё равно готовился стать священнослужителем, то как это расценивать?» Отвечу, как на исповеди: я недооценивал в своё время трудность борьбы в одиночку со всем этим злом. Я считал, что достаточно будет минимума религиозного просвещения, как всё это зло рух- нет, потеряв свою главную основу – незнание людьми того, как должно быть. Но оказывается, есть масса священнослужителей (я не говорю о народе, так как он пойдет туда, куда поведут его пастыри), которые не видят и, что самое главное, не желают ви- деть всей опасности создавшегося ненормального положения, действуя, таким образом, эффективнее, чем все атеисты вместе взятые. Что заставило меня апеллировать к Вашему, Владыка, и церковно-общественному мнению (тем более, что, слава Богу, на- шёлся человек, который показал мне пример) – это отсутствие сил выносить колоссальную психологическую нагрузку, возник- шую от ясного сознания катастрофично ненормального положе- ния дел в церкви.

Я не вправе, Ваше Высокопреосвященство, требовать от Вас все- вышнего гласа в защиту чистоты внутрицерковной жизни от посягательств «внешних». Но ради Христа Распятого, не делай- тесь в их руках карающим бичом для верных чад Русской Пра- вославной Церкви.

Послушник Вашего Высокопреосвященства Диакон Сергий Бурдин. 4 января 1986 г.

181

P. S. Прошу всех, кто прочитает это письмо, высказать, прямо или косвенно, своё отношение к затрагиваемым в нём проблемам.

Зная, что меня ждет за это выступление, также прошу всех содействовать распространению этого письма, дабы я мог, вмес- те с Игнатием Лапкиным, знать, что не являюсь одиноким в этой далеко неравной борьбе за чистоту Церкви».

Ответ не замедлил:

«НОВОСИБИРСКОЕ ЕПАРХИАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ.

№ 25 21 ЯНВАРЯ 1986 Г. ДИАКОНУ СЕРГИЮ БУРДИНУ.

Канцелярия Новосибирского Епархиального управления сооб- щает Вам резолюцию Высокопреосвященнейшего Архиепископа ГЕДЕОНА на Вашем «Открытом письме», в котором Вы дерзко выступаете против всего церковного, защищая хулителя Церкви Христовой И. Лапкина, о котором имеется уже суждение.

«Предерзкого досадителя и хулителя Церкви Христовой, в случае нераскаяния и неотречения сего пагубного заблужде- ния, считаем недостойным питаться от хлеба церковного и служение его Богу неприемлемым в вашей епархии. Он ухо- дит от нас, не быв нашим».

За нарушение мира церковного и подстрекательство к разде- лению, за хулу на святую церковь нашу и церковное священно- началие, за сомнение и неверие в благодатную силу церковных таинств, за соблазн малых сих, диакон Сергий Бурдин запреща- ется в священнослужении без права занимать какие-либо долж- ности в церкви.

Архиепископ ГЕДЕОН. Секретарь Новосибирского Епархиаль- ного управления свящ. С. Тимонов».

Однако, этим дело не кончалось. Прихожане церкви, где слу- жил молодой диакон, принялись писать письма в его защиту, попутно заступаясь и за Игнатия. На этих ходатайствах влады- ка наложил следующую резолюцию. № 141 от 13 марта 1986 г.:

«Мне больше, чем вам, известна антицерковная деятельность И. Лапкина. Жаль, что молодой человек Сергий Бурдин попал под влияние этого сектанта и стал так рьяно хулить Святую Правосла- вную Русскую Церковь, которая его вскормила, воспитала и обла- годатствовала. «Горе человеку, имже соблазн приидет».

У вас есть человек Эльвира, которая ни малейшего зла Церкви не сделала, и после всех унижений всё-таки ходит в храм и поёт на левом клиросе, хотя её место – на правом хоре, но никто из вас о ней не поболезновал, хотя она тоже нуждается в милосердии.

В Церкви есть свои нормы, и нарушать их никому не позволе-

182

но, в том числе Бурдину и Лапкину. Архиепископ ГЕДЕОН». Что это за «человек Эльвира»? Кого пожалел милостивый ар-

хипастырь и отец? Об этом мы узнаем из ответа, который полу-

чил владыка из Красноярска.

«ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕННЕЙШЕМУ АРХИЕПИСКОПУ ГЕДЕ- ОНУ ОТ ЦЕРКОВНОГО СОВЕТА ТРОИЦКОЙ ЦЕРКВИ Г. КРАСНОЯРСКА.

Вашему Высокопреосвященству считаем своим долгом опи- сать деятельность Эльвиры, женщины совершенно неверующей, бывшей в нашем храме регентом. Из-за попустительства насто- ятеля (бывшего) о. Нифонта и регента Эльвиры певцы устраива- ли праздничные попойки прямо на хорах, на чердаке храма и в комнате священников, что в колокольне. Оттуда после празд- ничных развлечений техничка Мария Кузьмина вёдрами выно- сила через двери храма окурки, папиросные коробки, бутылки из-под спиртного и прочие отходы. Было и такое: обливаясь многими слезами, та же Мария убирала блевотину с хоров и ле- стниц в колокольне.

Вновь назначенный настоятель о. Александр Бурдин потребо- вал от Эльвиры положить конец безобразиям в хоре. На эти требования регент отвечала, что она не надсмотрщик и наводить порядок в хоре – не её дело.

Церковный совет освободил хор от Эльвиры и от активных любителей праздничных развлечений. Теперь пьянок и табако- курения на хорах не наблюдается. Народ за всё это благодарит нас и настоятеля о. Александра.

На клиросе присутствие Эльвиры тоже не желательно. Она стоит там чужим человеком; не молится. Клирошане слышат от неё: “Я не пришла бы, но Нифонт говорит: «Эльвира, ходи: в р е м е н а м е н я ю т с я ! » ”

15 апреля 1986 г.».

Запрещенному диакону всё же было разрешено исполнять долж- ность алтарника и псаломщика в Ачинске. Не ограничившись защитой И. Лапкина перед церковными властями, он в мае 1986 г. вызвался быть защитником его в суде. Следователь обещал Игнатию, что Бурдину будет предоставлено право знакомства с материалами дела, свидания с подзащитным. Однако за два дня до суда Лапкии был извещён, что Бурдин не может быть защит- ником, так как был допрошен в качестве свидетеля по этому делу... У С. Бурдина был проведён обыск, за которым последо-


183

вало вынесение официального предостережения о недопустимос- ти нарушения закона. Вот как мотивировала его прокуратура Алтайского края: «Действия по хранению произведений, изъя- тых у Вас, признанных в соответствия с заключением научно- религиоведческой экспертизы тенденциозными и идеологически вредными, могут привести к совершению преступления в дальней- шем» (№ 18-3I7-86 от 26.07.86).

После того, как главный досадитель и смутьян Игнатий Лап- кин был осуждён к лишению свободы гражданским судом, суд владычний счел возможным обойтись с непокорным диаконом помягче и применить к нему нечто вроде «канонической высыл- ки». Вот резолюция № 530 от 20.08.86:

«Учитывая ваш неуравновешенный характер, психический надлом и семейную избалованность, что подтвердилось вашими безрассудными поступками, оскорбившими Церковь и верующих, считаю, что вам служить в Церкви не полезно и не спасительно. Но если у вас есть искреннее стремление, но не как поповича, а как порядочного человека и убеждённого христианина, служить поруганной вами же Церкви с целью замолить свой грех, то я не буду возражать, если вы уедете куда-то подальше от нашей епар- хии (например, к месту жительства вашей жены) и устроитесь у какого-либо преосвященного. В нашей епархии вам места нет.

Молитесь, да простит Господь дерзость вашу. Архиепископ ГЕДЕОН».

А вот ещё два письма, имеющих отношение к жизненному пути Игнатия; комментарий принадлежит самому герою на- шей истории. Мы решили не исключать из неё этого эпизода, поскольку покойного владыку Варфоломея он рисует, в общем- то, не в худшем виде.

«Высокопреосвященнейшему Архиепископу Среднеазиатскому и Ташкентскому Варфоломею от Лапкина Игнатия Тихоновича. Ваше Высокопреосвященство. Смиренно прошу Вашего разрешения высказать пред Вами сердечную боль, испытанную

мною в Воскресенском храме г. Фрунзе.

25 декабря 1977 г. мне посчастливилось участвовать в молит- ве со всеми верующими на Божественной литургии во вверен- ном Вашему окормлению Воскресенском храме. Службу вёл о. Николай чинно и благоговейно. Когда было объявлено всем исповедникам пройти в крестильное помещение, то мне при- шлось быть со всеми исповедниками и видеть и слышать моло- дого священника о. Бориса Бузмакова.

184

То, что я увидел, потрясло меня до глубины души и привело в смертельный страх и ужас неописуемый. Исповедников было около 50 человек, если не больше, и на всю процедуру исповеда- ния (это ни в каком смысле не было исповедованием) ушло око- ло 20 минут. Выйдя к народу, батюшка ни разу не повернулся к народу, но скороговоркой, как иногда читают 40 раз «Господи, помилуй» прострочил малую часть каких-то грехов, которые нельзя было даже расслышать, и тут же встал к аналою и начал давать «разрешительную молитву».

Редко кто называл своё имя, а приложиться к Евангелию или ко кресту просто практически невозможно было. «Скорее, ско- рее», – подгонял исповедующий. Над головой, прикрытой епит- рахилью едва ли у каждого второго, совершались резкие толчки рукой, долженствующие означать, что это совершилось крестное знамение, и человек отталкивался, и епитрахиль уже взлетала к голове ещё не подошедшего исповедующегося, едва касаясь иногда концом епитрахили головы. Ни один человек не сказал ни од- ного тайного греха, да к этому и не призывался никто.

Увидев меня, уже одного, он сказал: «Опоздал?» – «Нет, мне хоте- лось бы Вам сказать нечто». – «Потом, потом», – отвечал пастырь. Но после всё же согласился выслушать, и я сказал ему: «Над Вами занесён меч Божий, вы творите безумие. Никто в городе, ни один безбожник не сделал столько зла, как Вы. Вы кощун-

ствуете, безумствуя на святом месте».

На это он толкнул дружески фамильярно меня в бок кулаком и сказал: «Не будем об этом говорить», – и пошёл на улицу (во двор и в храм).

Через короткое время пришлось присутствовать при креще- нии. Даже по условиям военного времени непонятна спешка и небрежность, с которой было этим же батюшкой производимо

«крещение». Единственно, что узнали крещаемые и их родители и восприемники, было то, что в отсутствии священника успела сказать прислужница, в обязанности которой входило следить за мало-мальским порядком. Показывая на св. иконы, она уми- лительно говорила о необходимости крещения и что изображает икона. С кумовьёв некому снять шапки, и они стоят у дверей, пока сами не догадаются.

Пришёл батюшка. Дословно передаю, как было крещение.

Отвернувшись от мирян, батюшка что-то начал бубнить. Детей не раздевали даже, а так, до колен оголили ножки и шапочки

185

сняли. Батюшка мокрой ладонью хлопал каждого крещаемого по голове, что и знаменовало собою крещение, потом мазал миром. Где находилась рука ребёнка, он и не видел, и часто мазал кофточ- ку кумы, ибо рука ребёнка находилась на спине восприемника.

- Прошло крещение, платите за молитву по рублю, – улыбаясь, сказал батюшка.

С момента, как началось крещение и до конца прошло 14 ми- нут на 15 крещаемых. Ни «отрекаюсь от дел сатаны», ни «соче- таваюсь Христу», – ничего этого не было. На просьбу перекрес- титься кумовья, смеясь, по диагонали махнули сверху вниз ру- кой. Когда в этот же день пришлось говорить с прихожанами храма, то они засвидетельствовали, что так совершается всегда. И слышал, что ему на это указывали, но Борис ответил будто:

«Мне заработать надо и уехать».

Не отнимаю благодати Божией от священства, рукоположен- ного благодатным православным епископством. Но горе тому пастырю, по вине которого погибнет хотя бы одна овца. Ему не хватит всей жизни его, – говорит великий Златоуст, – чтобы заг- ладить свою вину пред Господом неба и земли. Если бы священ- ник просто грешил за церковью, то не было бы так ужасно: но вот и в самом святилище видно ужасное: ни благоговения, ни страха, но смех и кощунство.

Простите, владыко святый, меня многогрешного и недостойно- го, ибо написано, что обвинение на пресвитера не должно быть принимаемо от одного (1 Тим. 5:19). Но это всё довожу до Ва- шего сведения, как архипастырю.

Помолитесь о мне, владыко святый, и благословите на всякое доброе дело. Игнатий. 6.1.78 Барнаул».


ОТВЕТ НА ОБЛИЧИТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО

«Московская Патриархия.

АРХИЕПИСКОП Ташкентский и Среднеазиатский. г. Ташкент, ул. Жуковского. туп. 3-й.д. № 22 тел. 33-321.

Возлюбленный во Христе.

Получил Ваше письмо, спасибо. Очень скорбно, что мы относим- ся к службе Божией без страха и смирения. Принимались меры воспитания. Просим св. молитв. С Божиим благословением

Архиепископ Варфоломей. 9.02.1978 г. Ваш брат трудится с нами. Очень рад».

Брат Павел Тихонович в это время трудился во Фрунзе в хра- ме и ездил в Ташкент за необходимым для церкви. С ним арх. Варфоломей переговорил обо мне и сказал: «Если это всё сам

186

брат ваш написал, то вот, я готов его рукоположить и три храма на выбор...». Прошло время, я получил вызов, поехал в отпуск. Прислуживал Архиерею, держал рипиды, читал, и из храма отпра- вились в архиепископию. Долго о разном беседовали. Готови- лось изменение в моей судьбе. Но я сказал прямо: «Владыко свя- тый, вот Вы хотите меня рукоположить, но я ведь с первого же дня не буду Вам подчиняться, если что не по слову Божьему и не по канонам соборным будет. Ни одного лжекрещения с мочени- ем лбов не будет, но вначале полное оглашение, потом полное крещение, через троекратное погружение в воде крещаемого.

Кажется, владыка думал по-своему, что после всё уладится и что-де не таких приводили в «смирение». Тогда я прямо сказал, что знаком с Дмитрием Дудко и показал владыке книгу «О нашем уповании», дарственную мне от о. Дмитрия. На это арх. Варфоломей попросил отдать ему эту книгу, но когда я не согла- сился, то он взял со стола «Новый Завет» и предложил на обмен. И когда я решительно не согласился на такой обмен, владыка сказал: «Иди во двор, погуляй, подумай, о твоей пользе речь- то...». Подумал. – «Нет, владыко святый, ведь о. Дмитрий ниче- го против меня худого не сделал, так как же я могу так вот отказаться: не от книги же, а от него. Потом Вы и сами меня за это будете презирать и думать, что при удобном моменте я так- же ведь могу и от вас отречься и, более того, не лучшее из наших разговоров припомнить».

Долго и не раз ещё мы беседовали, но... дал мне Варфоломей денег на самолет (непременно хотел хорошего мне, и на льготу богатых туристов послал меня). – «Всё о тебе узнал... Да, на твоё место, Игнатий, пока никого нет, а на священника худо-бедно, но которого и найду. Трудись с Богом!»

То ли уж на самом деле так думал владыка, что на моё место некого Богу найти, или уж от греха подальше... Переписывались мы всё меньше, пока и вовсе не иссякла бумага и чернила у нас...


И чтобы уж завершить нашу подборку на тему «Игнатий Лап- кин и архиереи», приведем с небольшими сокращениями) ещё два письма, на которые никак не откликнулись адресаты.

«ПАТРИАРХУ МОСКОВСКОМУ И ВСЕЯ РУСИ ПИМЕНУ»

«В устах их Ты близок, но далек от сердца их» Иер. 12:2. Мир Вам, Ваше Святейшество! Да продлит Всемогущий Гос-

подь дни Ваши на благо Церкви Христовой и да сохранит для Царствия Своего!

187

Многие дни молились мы, чтобы знать, стоит ли писать к Вам, зная, что письмо, наверное, не будет Вами получено.

«Утроба моя! Утроба моя! Скорблю в глубине сердца мое- го, волнуется во мне сердце моё, не могу молчать: ибо ты слышишь, душа моя, звук трубы, тревогу брани» Иер. 4:19.

«Поговорю, и будет мне легче» Иов 32:20.

У Вас всё сейчас по образу мира, такая же мёртвенность везде: минутный интерес, попустительство, пренебрежение своими пра- вами и невозможность попасть к Вам. Все друг другу сделались чужими, и Ваше седалище уже не как у первосвященника Илия,

«при дороге у ворот» (3 Цар. 4:13), но охраняется совершенно неверующими людьми, и Вам дела нет до того, что вверенный Вам ковчег давно уже в плену у филистимлян.

Если у Вас не хватает смелости, духа ревности обличить бес- нующуюся Иродиаду, как Златоусту или как Иоанну Крести- телю, то уж можете же Вы призвать к порядку священников, исполняющих дело Господне небрежно, что заслуживает про- клятия Божьего.

Нет оглашенных, крестят всех. Бурным, мутным потоком хлы- нули в церковь номинальные «христиане». Тех, кого крестят, никто и не думал приводить ко Христу. Почему же происходит это неви- данное безумие, что Церковь видимая, православная стала состо- ять из людей невозрождённых, мёртвых, непросвещённых начала- ми Христова учения: из посторонних! Чьё царство мы строим? Этот вопрос Вы должны себе поставить, владыка святый.

Ваше Святейшество! Вы должны решить, с кем быть: с теми ли, кто подлаживается под существующие власти, ища их одобре- ния, или с теми, кто как Михей, сын Иемвлая, скажет: «Жив Господь. Я изреку то, что скажет мне Господь» (3 Цар. 22:14). Почитайте пророческие книги и свои «послания», как бледно, мёртво будут выглядеть Ваши одобрительные письма к силь- ным мира сего. Вспомните, молчал ли святитель Филипп, видя безумие тирана, хотя и знал, что слово обличения его не достиг- нет царя. Но это огнепальное слово достигло нас. Мы ждём от Вас слова и духа пророческого – да спасёмся все.

«Окоростовал я, и вы окоростовали вместе со мною», – сказал патриарх Никон народу. Посмотрите на народ, который Вас окружает. Корыстолюбие, разврат, пьянство, лесть овладели все- ми. Какому Богу призваны мы служить? Или не для нас Библия с её громогласными истинами? Стыдно будет на Суде Божием, что Библия вышла по Вашему благословению, но вот, мы видим, что делается всё в церквах так, чтобы ничего библейского не было...

188

Почему даже Паримии и Апостол, Евангелие не читаются на русском языке? Кто умышленно держит народ во тьме и суеве- рии? Если уж канонизировали Иннокентия, митрополита Мос- ковского – просветителя северных народов, то подражайте же мужественно ему – не глушите родной, великорусский язык. Вверенная Вам паства не знает Священного Писания. А не зная его законы, – говорит Златоуст, – она погибает. Приснопамят- ный митрополит Никодим в этом вопросе был смелее Вас, но в Вашем лице не нашёл поддержки. Поговорите с теми, кто слы- шал служение его – как рады были люди! И как контрастируют с этим слова, приписываемые Вам: пока я живу, русскому языку в церкви не быть.

Вы как пастырь не подражали патриарху Тихону и святым, про- рокам. Вы не сделали даже попытки выйти из своего положения рабской зависимости от обстоятельств. В верхних эшелонах цер- ковной власти ясно видится «мерзость запустения»: священство в подавляющем большинстве ставится антиканонично, с вмешатель- ством мирской власти – это касается и Вашего сана. И здесь нуж- но общенародное Ездрино покаяние за прелюбодейную связь с ми- ром (1 Езд. 10:18-19, Неем. 10:29). Восстановите падшую скинию! Владыко святый! От великой скорби взываем к Вашей святительской совести: приидите и помогите! Увидьте же, что совершается в Вашем войске. Если полководец не знает, что де- лают его подчинённые, то зачем такой полководец, а если знает о всех безобразиях и молчит, то кто он? И зачем он нужен такой?

«Рукоположившие делаются виновными во всём, что натво- рят те, кого поставили они в священную должность» (Иоанн Златоуст, т. 2, с. 632). «Не думаю, чтобы среди священников многие спаслись, более из них погибает» (т. 9, с. 34). «Епископ ли, пресвитер ли, не идите за ними, если они отступили от исти- ны. Восстанут епископы на епископов» (т. 8, с. 705-8).

Ереси рождаются от незнания Писания. Безбожество питается нечистой жизнью священнослужителей. То и другое вверено Вам, Вы – судия, инспектор своего войска. Везде требуется качество, отвечают за продукцию. Только священники, похоже, ни за что не отвечают. И даже страшные Таинства превратили в обряд и требу. Почему, Владыко святый, Вы, как Епископ Христов, обладаю- щий всей полнотой власти апостольской, не ревнуете о силе обличительного слова? Ваше слово не меч обоюдоострый, а мяг- кая губка, не очищающая ран народа, а убаюкивающая, ни к чему не обязывающая никого. За Ваше слово Вас не будет гнать даже и последний гонитель, ибо Вы так искусно уклоняетесь от жиз-

189

ненных проблем, что слово Ваше умерло прежде рождения. Сло- во же пророка живёт тысячелетия, да вселится оно в Вас и да познают все, что с нами Бог!

Представьте себе, что Вас сегодня святой Апостол Павел зовёт с собой во второе или в четвёртое путешествие в опасности: год- ны ли Вы и все Ваши архиереи? Кроме жалкой улыбки это пред- ложение ничего не вызовет, что я видел наяву в беседе с ними.

Любя Вашу бессмертную душу, пишем Вам, почти не имея надежды ни на Ваше всенародное покаяние в прежних Ваших упущениях, ни на Ваше исправление. Но надеясь на Бога, всё превозмогающего, молим Его, да поймете Вы: Россия потому и гибнет, что гибнет православие, – по слову Ф. М. Достоевского. Подвиг же народа состоит в том, что видя неправедную, соблаз- нительную жизнь пастырей, народ верит в подлинность служе- ния и Таинства.

И лично я верю, что не случайно Вы оказались на вершине зем- ной церковной власти: чтобы показать всем, что ничто не спасёт от бездуховности, если не будет ревности о деле Божием, о Его Доме, который превращают в дом торговли и вертеп разбойников.

Прошу Ваших святых молитв и Божиих благословений на дело Божие и на страдания за имя его, хотя бы и от духовных влас- тей. Июль 1982 г. Лапкин Игнатий Тихонович».


Другое письмо, адресованное митрополиту Питириму, было от- правлено сравнительно недавно, через несколько дней после осво- бождения Игнатия из лагеря. В нём барнаульский «магнитофо- низатор» просит главу издательства московской Патриархии вы- разить его отношение к «издательской инициативе на местах».

« Г Л А В Н О М У Р Е Д А К Т О Р У – П Р Е Д С Е Д А Т Е Л Ю И З Д А - ТЕ ЛЬСК ОГО ОТДЕ ЛА МОСК ОВСК ОГО ПАТ РИАР ХАТА АР- ХИЕПИСКОПУ ВОЛОКОЛАМСКОМУ ПИТИРИМУ.

Ваше Высокопреосвященство! Прошу Вашего благословения и прошу ответить мне на вопрос, который ставят мне многие христи- ане. Являясь православным христианином и имея искреннее желание ознакомиться с трудами святых отцов Церкви Христо- вой, по милости Божией мне удавалось добывать оные. Когда же о сем сокровище узнавали друзья, братья, близкие, то и они заго- релись тем же желанием познавать волю Божию, весь день по- учаться правде Eго. Но так как книги прошлых веков очень редки и приобрести их практически невозможно для нас, про- стых смертных человеков, мы стали переписывать их от руки и

190

перепечатывать на пишущих машинках. Сознаюсь, что мало что успели, так как материал огромен, а скорость издания очень мала. Есть много малограмотных, неграмотных, слепых, слабых зрени- ем. Как и для них открыть те духовные сокровища, которые нам предлагает наша любящая Мать – святая Православная Церковь, хранительница чудного наследия прошлых веков?

Тогда я, многогрешный раб Христа, по милости Бога живого, попостившись и причастившись честных Его и животворящих Таин и благословившись у священнослужителей Его алтаря, со- творил сие: купил обыкновенный магнитофон и через микро- фон начитал следующее:

  1. Библию (слушать 96 часов, цена 66 или 77 рублей, в зависимости от стоимости плёнок. Плёнки все катушечные, раз- мером 375 метров, на скорости 4 см/сек, на 4 дорожках. Звуча- ние каждой такой плёнки 8 часов 20 минут).

  2. Творения св.Иоанна Златоуста, около 500 часов, 375-430 руб- лей, 62 кассеты.

    Каждая дорожка начинается с объявления тома, страницы, темы, на какое место Писания это слово. И через каждые две страни- цы произносится страница материала для тех, кто захотел бы воспроизвести на бумаге слышанное.

  3. Полные «Жития святых» по Димитрию Ростовскому – око- ло 330 часов, 240-280 рублей, 40 кассет. Но сюда же вошли ещё те жития, которых не обрелось у Димитрия Ростовского, из «На- стольной книги священнослужителя» и из ЖМП. Изданы жи- тия так: из всех 12 книг выбраны сначала жития за I век, потом за второй и так далее до XX века. Каждый век начинается с новой кассеты. А остающиеся незаполненными дорожки были заполнены творениями святых отцов: Игнатий Богоносец, Ири- ней Лионский, Иустин Философ, старец Силуан, Серафим Саров- ский, Иоанн Кронштадский.

  4. Пять томов Добротолюбия, около 120 часов, 84-98 рублей, 14 кассет.

  5. Четыре тома трудов свящ. Григория Дьяченко «Уроки веры, надежды, любви. Из области таинственного».

  6. Биография Иоанна Кронштадтского – 3 кассеты – и другое. И так как многие стали просить то, что мы стали иметь, то на всё указанное были составлены каталоги, так что очень легко было найти в течение одной минуты то, что ищешь, такое-то житие и где, на какой кассете, дорожке, далеко ли от начала находится. При- шлось изготовить копии архиереям, священнослужителям, монасты- рям, мирянам. Фонотека полная состояла почти из 200 кассет ука-

191

занного выше размера. Главная стоимость падает на чистую кассе- ту. Запись на чистые кассеты клиента производилась совершенно бесплатно, во славу Божию. На этот труд я потратил около 7-8 лет. Но некоторые стали говорить, что Богу неугодно, чтобы на плён- ке было Слово Божие и всё изданное, что это грех. Но таких людей были единицы, и все они – последователи больных, кото- рые велели ломать все магнитофоны, потому что-де они не от Бога. И, кроме того, мне пытались доказать, что я занимаюсь незаконным промыслом, хотя органы прокуратуры расследова- ли это моё издательское дело и не нашли доказательств, так как за эти 8 лет я имел «прибыль» около 200 рублей, а убыток в аппаратуре, труде и ремонте лишь приблизительно около 18 000 рублей. Тогда мне принесли бумагу, что уголовного наказания за это нет, но административное есть запрещение по статье 157, с конфискацией магнитофонов и изданного, и штраф 50 рублей.

Мы начали сейчас писать, пытаемся всё вернуть, чтобы вникли внимательно в наше дело органы власти.

Прощу и Вас ответить, можно ли издавать, продолжать нача- тое. Простите за беспокойство. Игнатий. 4 апреля 1987 г.».

«МИТРОПОЛИТУ СТАВРОПОЛЬСКОМУ И БАКИНСКОМУ ГЕДЕОНУ

355105 г. Ставрополь, ул. Дзержинского 155 (на ответ № 1115 от 31 января 1991 г.)

Владыко Гедеон! Я послал Вам газету «Жизнь Алтая» № 7 1990 г. с заявлением о регистрации общины Свободной Россий- ской Православной Церкви, для ознакомления, и чтобы услы- шать Ваш ответ, хотя знал совершенно точно, каков он будет. Хотел знать, изменились ли Вы хотя бы в это время, и изменили ли свои коммунистические взгляды на церковь? Увы! Вот Ваш ответ: «Раб Божий Игнатий! Кем только ты не был: и право- славным, и старовером, и баптистом, и пятидесятником, и ещё кем-то, а теперь зарубежником».

Дорогой мой человек, митрополит. Ведь Вы своим этим одним предложением навели на грех минимум, как хотя бы одного чело- века, секретаря своего, священника П. Самойленко, который вооб- ще понятия не имеет, кто это такой Игнатий, раб Божий, который был всем, кроме как разве не был чекистом, ленинцем, другом упол- номоченного... И ведь вы, нося сан епископа, дослужились до мит- рополита, разве не думаете умирать при своих не разовых инфарк- тах, и не думаете, как спотыкаться будет ваша несчастная душень- ка на мытарствах, когда будет нелицеприятное испытание каждого

192

слова, где будет взвешено каждое слово, и где не спасётся ни один лжец (Откр. 21:7). «Ибо всякая неправда есть грех» (1 Иоан. 5:17) и, что «возмездие за грех – смерть» (Рим. 6:23). Не знаешь ли ты этого, о епископ советский? Не читал ли? И не сиживали ли мы с Вами по три-четыре часа кряду, беседуя в епархии? Не просил ли ты меня всегда приезжать к тебе и обличать тебя, твоё благоут- робие? И разве тебе не ведомо, что всякая ложь есть от диавола, и что «он есть отец лжи» (Иоан. 8:44), и крепко будет истязать твою несчастную душу за языковые грехи. И сколько я тебе ни твердил, о митрополит, что говорю вот и сейчас ещё, не теряя надеж- ды на твоё покаяние перед Богом. Говорю перед святыми Его ико- нами и перед Животворящим Его Крестом и Евангелием, что ни в природе нашей от Адама и доныне, ни я, не было ни одного челове- ка ни баптиста, ни пятидесятника (и ещё «кем-то»). Ни одного. И коммуниста не было ни одного, никогда. Слышишь ли? Неужто у советских архиереев уши как у аспидов глухих (Пс. 57:5)? И разве ты не знаешь архимандрита Адриана в Загорске, к которому стека- ется люд на исповедь? И он именно сказал мне: «Игнатий, если через кого обратится в Православие двенадцать сектантов, того можно по праву назвать апостолом XX века».

Конечно, я не мыслю о своей греховности тако, но уж если пришлось к слову, но разве ты, о епископе советский, не знаешь, что в твоей епархии было минимум как несколько священни- ков, которые пришли в моём доме, через мою немощь к Право- славию из баптистов и из пятидесятников. Один из них бывший преподаватель Томского университета о. Геннадий (Генрих) Фаст, настоятель в г. Енисейске Красноярского края, ул. Дударева 28, окончил с отличием Моск. Семинарию, учится в Академии и получил приглашение преподавать в Тобольской семинарии.

И разве не знаешь в чьём доме пришёл настоятель из Прокопь- евска Колесников о. Владимир? Когда архим. Амвросий (Юрасов) из г. Иваново побыл на моих беседах с баптистами, то тут же воскликнул: «Немедленно нужно всё это издавать. Тут каждое слово можно осязать, это не наше мёртвое схоластическое препо- давание в Академии». Вот как оценил всё это православный че- ловек, который жил в моём доме, приехав в отпуск из Почаева. Сколько раз я звал Вас на пироги Надежды, а Вы только улыба- лись своей обворожительной улыбкой и гладили меня по голове, говоря: «Хорошо, хорошо, благослови тебя Бог, как-нибудь».

И в лагерь наш христианский в степи, где мы приучаем детей к вере православной, Вы не поехали, но Вы не соизволили без благословения уполномоченного. А вот Свердловская киносту-

193

дия (Красноярский филиал) в прошлом 1990 г. вела съёмки в моей квартире, на работе и два дня в лагере. В газете «Известия» за 15 января 1991 г., 3 стр. прочитайте статью по благословению патриарха. Там написано, что киноконкурс более чем их сорока документальных фильмов о православной церкви закончился, и главный приз присуждён фильму «Предчувствие» – режиссёр В. С. Кузнецов (в дальнейшем этот фильм возьмёт главный приз на международном киноконкурсе).

Или Вы не знаете, как Вы внимали клевете против меня на обеде у благочинного Красноярского края Бурдина о. Александ- ра Андреевича, и как регент и священник Барнаульской церкви Скачков о. Михаил Феодотович лжесвидетельствовал перед со- бранием священства, что в доме у меня нет икон, и как Вы одоб- рили это слово лжи? Не помните? И как матушка благочинного Анна Николаевна не стерпев сказала: «Или греха не боитесь и всё врёте на Игнатия», и этим привела в смущение и клеветника барнаульского, ибо он ещё будучи диаконом, учился у меня на квартире переплётному делу, и видел, что у меня всё в иконах... Каков ты, пастырь, таковы же твои подопечные. И за всех тебе нужно будет дать ответ. Прочтите житие папы Льва за 18 фев- раля, как он молился апостолу Петру, чтобы он умолил Бога простить ему, Льву, грехи. Апостол Пётр явился и сказал: «Я умолил Бога, и будут тебе прощены грехи все, кроме одного: кого ты незаконно рукополагал, недостойно, небрежно, не проверив». Так вот, о Гедеон, на твоей совести десятки, если не сотни этих поваров, которых ты нарукополагал по одному лишь признаку: угодности, покорности тебе лично. (Так Л. П. Берия поставлял на все должности по признаку личной преданности. См. «Изве- стия» от 10 июля 1953 г., информсообщения).

И далее ты пишешь: «И все кроме тебя плохие». О нет, наобо- рот, если бы я был хорош, то сидел бы на Вашем месте, но так как почитаю себя последним «рабом рабов», то веду ныне заня- тия два раза в неделю в университете, а также в пединституте, в пятнадцати школах, во всех воинских частях, местах заключе- ния, в училищах, в органах милиции, в кинотеатрах. Слово Бо- жие несу по Вашему благословению. Помните наше расстава- ние? Я всегда о Вас молюсь.

И в газете той, за которую Вы клевещете на меня, виден Игна- тий Богоносец, и его львы терзают. Эта икона подарена мне Ва- шей святостью, Вы её из Греции привезли лично для меня и в епархии подарили. Помню это, и всегда благодарю моего Бога... А двоюродный племянник главного идеолога СССР Суслова М.

194

А. из баптистов пришёл, одессит историк Яковлев Геннадий Михайлович не в моём ли доме? И не Вы ли называли всех их моими чадами, а меня их духовным отцом при них и неоднок- ратно? И не служит ли ныне этот о. Геннадий у Иркутского епископа Хризостома на Ангарской 14.

О епископ, одумайся и покайся во лжи. Или ещё напомнить тебе, когда в моём доме обратился к Православию военный следо- ватель из органов КГБ Толстенко Василий Фёдорович, и местный благочинный о. Николай Войтович отказался его крестить по- православному в полное троекратное погружение. И как мы при- ехали к Вашей милости, и как Вы благословили о. Бориса Пиво- варова крестить эту семью. Мы тогда затащили наверх в крестил- ку бак и налили 75 вёдер воды в него. И как, видя такое чудесное Таинство во всей его красоте, приглашённые Василием друзья из сектантов, несколько семей решили принять православие? Или затмилось, или не было сего? И не служит ли теперь этот о. Васи- лий в Иркутской епархии? Да, я посещал собрания баптистов. Но с какой целью? Не плоды ли это, что описаны вверху? Или Вы забыли, как в моём доме пришло сразу более тридцати человек в церковь из ИПХ? И как они теперь служат Господу!

Так для чего же ты, епископ, ввернул это слово про баптистов, про пятидесятников и «ещё про кого-то»? Да по привычке, к которой прибегают безбожники, чтобы навесить ярлык, и тогда легче науськивать своих слепотствующих пасомых. И слово «за- рубежник» тоже ведь сказал не по расположению к братьям нашим, а чтобы показать, что вот ты – патриот, а мы – враги народа, связаны с заграницей, и потому нас – к стенке. И ведь, о митрополит, ты не сказал ни слова на слова прот. Льва Лебедева, ни на слова клириков из Псково-Печерского монастыря, ни на веские доказательства того, какая беда пришла к нам с 1927 года, что все до единого наши епископа – ставленники Политбю- ро. Это не мои слова, а слова любимого Вами некогда главного атеиста страны, председателя отдела по религиозным культам СССР Харчева К. М. Отчего же вместо ответа, покаяния такая озлобленность? Меня так просто не ударишь, как Вы умели рас- правляться со своими ослушниками в Омске, когда они от Ваше- го удара юзом катились под престол. Меня и обругать такими словами, как Вы ругаете в алтаре своих алтарников – тоже не сподручно. Вы со мною можете разговаривать только языком любви, ибо Вы излили на меня клеветы до преизлиха. Помните

«кровавое воскресенье» 9 января 1986 года, когда меня аресто- вали по Вашему звонку. Вам награда – пришлось ехать в Аме-

195

рику, а мне по этапам ГУЛАГа – награду тоже начали выдавать

– по судам. Ваше гнуснейшее послание против меня, которое Вы отдали в КГБ, которое напечатано в краевой массовой газете, его зачитывали на суде, когда меня судили за издание духовных и исторических книг. Все на суде сказали, полный зал: «Ни слова в этом архиерейском послании против Игнатия нет истинного, но всё есть ложь». Народ кричал и в Ваш адрес, слушая показа- ния Вашего священнослужителя Скачкова о. Михаила: «Преда- тели, иуды!»

Я Вас простил, но Вы-то в этом своём предательстве против овцы своей не просили прощения. Да не вменится Вам это на Суде Страшном и Великом, когда Ваши защитники из компар- тии уже не помогут Вам. Или это, что я говорю, Вы сможете своим приближенным показать так, как бы не бывшее? Но ведь будет же Суд Божий! Или не верите? Смиритесь, покайтесь. Март 1991 г.».


ИДЁТ БОГОНОСЕЦ, СВЯЩЕННЫЙ ИГНАТИЙ

Конвоем солдат окружён.

Родные в печали, печальные братья, Толпа из детишек и жён.

И все понимают, что он невиновен, Оболган сатрапами зла.

Прощально приветствует, духом спокоен, На нем не повисла хула.

Ехидну движеньем руки отрясает, Любовью сияют глаза.

И бьёт супостата Священным Писаньем – Мужеством полнится зал.

«Хочу быть пшеницей за правду Христову Размолот на львиных зубах!»

Пылающий факел в железных оковах – Империи в будущем крах.

«Я жажду испить смертоносную чашу. Бог в моём сердце живёт.

Пусть звери зубами всё тело распашут – Страданье мне слаще чем мёд.

Живу, ожидая последней минуты, Иисусу любовь покажу.

Мой дух свергнет тело – томления путы,

Всю жизнь на алтарь возложу.

Любите епископов, Церковь храните, Чужим не внимайте отнюдь,

С бессмертием всюду незримые нити Страданьем, терпеньем куют.

Хранитесь, хранитесь от ересей разных, Кто Церковь покинет – погиб.

А ропот на Церковь страшнее заразы. Не брать еретических книг».

* * *

Светильник на небе. Промчались столетья… А львы на арене так близко.

И страшно подумать – в газетные сплетни, В этапы отправил... епископ.

Тиары и митры, и хор камилавок Пред кесарем низко склонились.

...Господняя ревность сосуды расплавит, Простит ли нас Божия милость.

Барнаул. Тюрьма. 23.08.1986 г. Игнатий Лапкин.


Н Е П Р А В Ы Й С У Д

«ЗДЕСЬ НЕ ПОЗВОЛЯЮТ ГОВОРИТЬ ПРАВДУ...»

Запись суда над Игнатием Лапкиным (Барнаул, июнь-июль 1986)

Совсем недавно «Русская мысль» получила большую пачку самиздатских документов, в большинстве своём неизвестных и отправителями (в России) предназначенных дня публикации на наших страницах. В предыдущем номере «P.M.» наши читатели уже могли ознакомиться с некоторыми из этих документов:

«Вазиф Мейланов в Чистопольской тюрьме». «Судьба Анатолия Марченко» и ряд информационных сообщении, из которых мы выбрали те, что являлись новыми, и объединили их под нашим обычным заглавием «Вести с родины». Публикацию важней- ших текстов из полученных нами мы будем продолжать.

Сегодня мы публикуем запись суда над Игнатием Тихонови- чем Лапкиным. Как сообщает бюллетень «Вести из СССР», И. Т. Лапкин (1939 г. р.) – православный верующий (возможно, принадлежит к Истинно-Православной Церкви), имевший так-


196


197

же контакты с баптистами, пятидесятниками и т. д. Игнатий Лапкин был арестован 9 января 1986 года по ст. 190-1 УК РСФСР, к которой в ходе следствия была прибавлена ст. 162 (занятие запрещённым промыслом). Суд проходил в Барнауле с 10 июня по 10 июля и закончился приговором к двум с половиной годам лагерей общего режима с конфискацией имущества. В счёт срока зачтено время, которое Лапкин просидел (видимо, под следстви- ем) в 1980 году.

Самиздатский составитель в предисловии к записи пишет:

«В г. Барнауле в июне-июле 1986 года происходил процесс над Игнатием Тихоновичем ЛАПКИНЫМ. Материалы этого судеб- ного разбирательства приводятся ниже. К сожалению, у нас не было возможности зафиксировать весь ход процесса, поэтому приводимые ниже материалы носят отрывочный характер».

Запись обрывается на споре подсудимого с экспертами. Из бюллетеня «Вести из СССР» мы узнаём, что материалы, инкри- минируемые Лапкину, в течение двух дней зачитывались в су- де. Это, конечно, редкий случай, хотя ясно, что была зачитана лишь малая часть текстов, фигурировавших в обвинительном заключении.

Мы практически ничего не изменили в полученном нами тексте, в котором зафиксирована живая речь участников судеб- ного разбирательства. Многоточия в тексте поставлены самиз- датским составителем и означают пропуски в записи. В отдельных местах, где пропуски вызваны плохим качеством копии (наш экземпляр – текст. сделанный под копирку), мы ставили в квадратные скобки.

24 ИЮНЯ.

Показания свидетеля (женщина, фамилия не указана). СУДЬЯ: Подсудимого Лапкина знаете?

СВИДЕТЕЛЬ: Знаю. Встречаюсь второй раз здесь в суде. СУДЬЯ: А первый раз где встречались?

СВИДЕТЕЛЬ: Первый раз где встречались... Очень много слы- шала о нем, заехала встретиться...

СУДЬЯ: Записи литературы получали от него?

СВИДЕТЕЛЬ: Я не получала от него. У меня от сестры остава- лась начитанная Библия и ещё несколько плёнок.

СУДЬЯ: У подсудимого будут вопросы к свидетелю?

ЛАПКИН: Ваша сестра, у которой вы приобрели плёнки, она была в лагере и рассказывала. Вы «отца Арсения» слышали рассказ?

СВИДЕТЕЛЬ: Да, «об Арсении» слышала.

ЛАПКИН. Что-нибудь в её жизни с Арсением сходится или

198

там всё клевета на советский строй? Что в лагере, там не мучи- ли, а жили как на курорте? Потому что в этом интервью, разго- вор о котором здесь ведётся, её слова записаны, хоть и озаглавле- ны «Мария Евлампиевна». (Обращается к суду). И как раз жи- вой свидетель, родная сестра её перед вами стоит. (К свидетелю). Вы всё слышали – как, правда там написана или нет?

СВИДЕТЕЛЬ: Сестра очень много рассказывала, и сама я была у неё в лагере. Не курорт, конечно.

ЛАПКИН: Значит, в «о. Арсении» там не измышления, не клевета?

СВИДЕТЕЛЬ: В «о. Арсении» сущая правда.

ЛАПКИН: А «Существует ли загробная жизнь?» приходилось слушать?

СВИДЕТЕЛЬ. Я читала книгу.

ЛАПКИН. Она тоже мне приписывается как порочащая совет- ский государственный и общественный строй. В ней что-нибудь вам показалось клеветническим?

СВИДЕТЕЛЬ. Никаких измышлении там нет.

ЛАПКИН. А проповеди Ярла Пейсти вам приходилось слышать? СВИДЕТЕЛЬ Нет, не приходилось.

ЛАПКИН. А Рогозина «Кто же Этот» или «Совокупность со- вершенств»?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет.

ЛАПКИН: И последний вопрос обо мне. Вы слышали от Гены обо мне. Как я в храм стремился, как верующий или только под покровом верующего старался какие-то порочащие документы распространять? Как вам это показалось?

СВИДЕТЕЛЬ: Я очень хотела встретиться с вами и чему-ни- будь научиться. Сестра моя, когда я что-нибудь вспылю, говори- ла: «Тебе надо побыть у Игнатия, ты тогда была бы кроткая, ты была бы смирная».

ЛАПКИН: Она вам не рассказывала, что когда я брал интер- вью, то я высказывался бы недовольно на страну, желал бы ка- кие-нибудь перемены?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет, ничего такого не было

Допрос свидетеля Яковлева Геннадия Михайловича.

СУДЬЯ: Вы предупреждаетесь о том. что должны говорить только правду.

ЯКОВЛЕВ: Я буду говорить правду, но как показал допрос пре- дыдущих свидетелей, здесь не позволяют говорить правду.

СУДЬЯ: Вы их допрашивали?

199

ЯКОВЛЕВ: Здесь не позволяют говорить правду, прерывают свидетелей, Я буду говорить правду, если вы меня не прервёте.

СУДЬЯ: Суд правильно останавливает свидетеля, если он гово- рит не по существу дела. Это наше право. То есть на суде надо говорить то, что касается дела, а не то. что хотелось бы, о чём угодно. Лапкина знаете?

ЯКОВЛЕВ: Да. Он является моим духовным отцом, лучшим моим другом

СУДЬЯ: С какого времени? ЯКОВЛЕВ: С 1978 года

СУДЬЯ: Нас интересует такой вопрос: при обыске у вас в де- кабре 1985 года изъяты две катушки «XX век христианства».

ЯКОВЛЕВ: Они не изъяты. Они были выданы мной добро- вольно. Добровольно при условии, что не будут делаться обыски у других людей, в частности, у моей тётки (9 января 1986 гола это обещание было нарушено и сотрудниками прокуратуры были проведены обыски по всем адресам, о которых здесь идёт речь).

СУДЬЯ: Откуда они у вас? ЯКОВЛЕВ: От Лапкина.

СУДЬЯ: Когда вы взяли их? ЯКОВЛЕВ: Точно не помню.

СУДЬЯ: Другую литературу от него получали? ЯКОВЛЕВ: Да, получал.

СУДЬЯ: Назовите.

ЯКОВЛЕВ: Полные Жития святых, творения Иоанна Златоуста и другие записи религиозного содержания, которые были изъяты. СУДЬЯ: У нас есть протокол осмотра вещественных доказа- тельств, согласно которому в краевой суд направлены как веще- ственные доказательства две эти катушки «XX век христиан-

ства». У прокурора вопросы будут?

ПРОКУРОР: Почему вы эти две катушки добровольно отдали? Только лишь потому, чтобы не были проведены обыски у ваших родственников или ещё какие либо причины были?

ЯКОВЛЕВ: У меня сообщение к председателю суда. 14 марта 1986 года мною было написано заявление прокурору Алтайско- го края и копия была послана Генеральному прокурору СССР. Эго заявление я просил приобщить к материалам дела. Мне се- годня сообщил следователь Курьят В. К., что это заявление про- лежало у него в долгом ящике и не было приобщено. Оно нахо- дится сейчас у представителя обвинения. Я прошу разрешения прочитать его здесь. Там довольно исчерпывающе даётся ответ на все ваши вопросы.

200

ПРОКУPOP (перебивает): Вы отвечайте на вопрос, который Вам задан. Чем вы руководствовались? Только ли тем. чтобы не проводились обыски у ваших родных или ещё чем-нибудь?

ЯКОВЛЕВ: Только лишь этим. У меня был произведён обыск 11 октября 1985 года – за три месяца до открытия уголовного дела на Лапкина. У меня взяли при обыске письма и адреса всех друзей и сообщили, что будут обыски у людей, которые не имеют никакого отношения к тому делу, по поводу которого у меня обыск, в том числе и у моих родственников. И когда мне на первом допросе предъявили уже данные экспертизы по «XX му веку христианства», т. е. экспертиза была уже до начала воз- буждения уголовного дела, я выдал добровольно, чтобы оградить от обысков своих друзей и родственников.

СУДЬЯ: А к вам ещё такой вопрос. В обвинительном заклю- чении содержится факт изготовления и распространения Вами заведомо ложных измышлений, порочащих государственный и общественный строй. Относительно Вас дело возбуждено, и вы привлекаетесь или нет?

ЯКОВЛЕВ: Вам лучше знать.

СУДЬЯ: Вопрос о привлечении направлен в Енисейскую и Красноярскую прокуратуры.

ЯКОВЛЕВ: Это надо прокурора спросить. СУДЬЯ: Вы считаете себя виновным?

ЯКОВЛЕВ: Нет. Я себя виновным не чувствую.

СУДЬЯ: Лапкин, к свидетелю вопросы. И давайте так дого- воримся, нас, если вы обратили внимание, не интересует оцен- ка свидетелем тех или иных произведений. Такие вопросы будут сниматься.

Далее Игнатий Тихонович говорил о том, что ему вменяются в вину заведомо ложные измышления. Он, как христианин, нe при- емлет никакой лжи, поэтому необходима характеристика верую- щими людьми, как произведений, так и его самого, как человека. Что необходимо оценить то, как подействовали эти произведе- ния на людей. Всё это председатель суда отклонил и заявил, что они не нуждаются ни в каких оценках и сами могут дать объек- тивную оценку всех произведений.

ЯКОВЛЕВ: Я окончил университет, по специальности – исто- рик, и мог бы дать оценку всех произведений.

СУДЬЯ: Вот и занимайтесь этим в свободное время. А здесь нам этого не нужно.

ПРОКУРОР: А вот ответьте, пожалуйста. В 1981 году вы начи- тывали совместное с Лапкиным книгу Регельсона «Трагедия

201

русской церкви»? ЯКОВЛЕВ: Начитывал.

ПРОКУРОР: Сколько примерно начитали?

Я КОВЛЕВ: Примерно одну треть книги. Сначала. ПРОКУРОР А дальше вы прекратили?

ЯКОВЛЕВ- Да, я был временно в Барнауле.

СУДЬЯ: Стихи свои читал вам Лапкин? У нас есть такие фак- ты, что 25 января 1980 года Лапкин начитал свои стихи «Набат- ный колокол» Долгову и Яковлеву.

ЯКОВЛЕВ: Я этих показаний не давал. СУДЬЯ: У суда есть этот факт.

ЯКОВЛЕВ: Нет, не было такого.

СУДЬЯ: А вообще, эти стихи вам знакомы?

ЯКОВЛЕВ: Если бы Вы прочли их, я бы вспомнил. Напомните содержание.

СУДЬЯ: «Клуб» Вам знаком?

ЯКОВЛЕВ: Это было много лет назад. Вы напомните содержа- ние.

СУДЬЯ: Может быть, Вы действительно забыли? Это было мно- го лет назад.

ЯКОВЛЕВ: Я об этом и говорю. Здесь не прозвучало ещё ни одной строчки, ни стихотворения, ни записи. Всё голословно чет- вёртый день.

СУДЬЯ: Вспоминаете, где? ЯКОВЛЕВ: Нет я уже сказал.

СУДЬЯ: Лист дела 267, первый том ваших показаний, касает- ся этих стихотворений. «У Лапкина мне приходилось видеть стихотворения «Клуб» и другие религиозного содержания. Чи- тал он их нам сам».

ЯКОВЛЕВ: Возможно, этот допрос был в 1980 году. СУДЬЯ: Да. 5 июня 1980 года,

ЯКОВЛЕВ: У меня же не семь пядей во лбу. Я не могу по- мнить всё. Такие мелочи!

СУДЬЯ: Лапкин, других нет вопросов?

ЛАПКИН: Да, есть вопросы, но как задать их, не знаю.

СУДЬЯ: Вы человек грамотный, эрудированный, не можете этого не понять.

ЛАПКИН: Да Вы мне всё выбили. Главное, речь идёт о содер- жании. А о содержании какого мнения человек выслушавший, повлияло или не повлияло.

СУДЬЯ (перебивает): Содержание оставьте. Оно от Вас никуда не уйдет.

202

ЛАПКИН: ...Но они ведь разойдутся. Вы экспертов даёте, кото- рые не притрагивались к произведениям. Живой человек слушал...

СУДЬЯ (перебивает): Другие вопросы будут?

ЛАПКИН: Да, есть и другие вопросы, но все касаются этого. ЯКОВЛЕВ: А суд хочет объективным ещё быть!

ЛАПКИН: Ну. В двух словах хотя бы, разрешите ему сказать. СУДЬЯ: Оценка свидетелями этих произведений нас не инте-

ресует. Если нет других вопросов...

ЯКОВЛЕВ: У меня есть документы, подтверждающие подлин- ность этих произведений. Диаконом Сергием Бурдиным были найдены эти документы в библиотеке. Вы сейчас не даёте возмож- ность нам эти документы в каком-то виде сообщить. Как тогда защищаться?

СУДЬЯ: У нас есть...

ЯКОВЛЕВ (перебивает): Подсудимый лишен защиты.

СУДЬЯ: Вы не в своей компетенции. Вы свидетель. Если нет вопросов...

ЛАПКИН: Есть вопросы, есть. Мы с тобой не раз встречались. Какие у нас разговоры были? Конечно, у нас с тобой на все темы разговоры были. И политики касались, и всего... Где-нибудь ты от меня измышления о государственном строе слышал или нет? Тебя это должно было бы всё тронуть. Ты – коммунист бывший. Семь лет на комсомольской работе – освобождённый работник. И Суслов тебе родня из Кремля...

СУДЬЯ (перебивает): Вопрос, вопрос...

ЯКОВЛЕВ: Понятен. Лапкин для меня является примером христианской нравственности, и, если бы подобные разговоры и заявления были бы, конечно, отметила бы моя память. Никогда я не слышал от него ни слова лжи, ни клеветы. А если обличе- ние, правду вы называете клеветой, то это ваше мнение.

СУДЬЯ: Вопрос Лапкина о нем самом.

ЯКОВЛЕВ: Никогда не слышал от него клеветы.

ЛАПКИН: Мне вменяется плёнка, названная «Свидетельство Марии Евлампиевны». Там дальше, на другой дорожке, свиде- тельство твоей покойной матери, Царство ей Небесное. Ты неодно- кратно слышал это. Ты матери своей, конечно, верил. Слышал ли что-нибудь такое, порочащее государственный строй, клевет- ническое, заведомо ложное?

ЯКОВЛЕВ: Я сам родился в тюрьме и три года пробыл там вместе с матерью. Я просто просил следователя, просил, как че- ловека, чтобы он отдал мне эту плёнку. Hа которой содержится голос моей матери...

203

СУДЬЯ (перебивает): Вопрос ясен?

ЯКОВЛЕВ: Да. С записями этими я знаком. И в том числе присутствовал при записи голосов многих бабушек, которые рас- сказывали о своей жизни. В этом как раз и суть. Эти записи являются иллюстрацией того, что описано в «Архипелаге ГУ- Лаг», в «XX веке христианства». И как раз надо бы использо- вать это при производстве экспертизы, что не было учтено.

СУДЬЯ: То, что содержится в «Возвращении к разговору», яв- ляется иллюстрацией к «Архипелагу ГУЛаг»?

ЯКОВЛЕВ: Это живой «Архипелаг», это люди живые. И если вы считаете, что Солженицын написал ложь, хотя он использо- вал 300 с лишним свидетельств заключенных, то это живые лю- ди. Некоторые из них ещё здесь, в Барнауле, и в других городах. Некоторые уже почили.

СУДЬЯ: На ваш взгляд «Возвращение к разговору» ничего порочащего не содержит?

ЯКОВЛЕВ: Тогда судите заново всех тех... СУДЬЯ: Вы отвечайте на вопрос Лапкина. ЯКОВЛЕВ: Нет, не содержит.

ЛАПКИН: С какой целью Лапкин брал интервью? В начале следствия прокурор прямо выделил, что я брал интервью с той целью, чтобы опорочить, тёмные ПЯТНА выделить, показать в тёмном свете сталинский строй и всё. Или какая-то другая цель у меня была?

ЯКОВЛЕВ: Такой цели не было. Но каждый говорит о том. что у него болит. И, конечно, это самые яркие страницы из био- графии людей, и замолчать об этом – значит, заставить замол- чать голос своей совести.

СУДЬЯ: Цель, спрашивает, какая? ЯКОВЛЕВ: А вот такая...

СУДЬЯ: Какая?

ЯКОВЛЕВ: Чтобы оставить свидетельства живых людей, а это и для нас пример. Мы христиане – мы почитаем мучеников. И это для нас пример христианской нравственности, жизни, терпения.

ЛАПКИН: Мне в обвинение ставится желание поссорить Цер- ковь с государством, что, дескать, у Церкви лояльное отношение с ним. Потому что я руководитель группировки златоустовского толка. Это ты замечал во мне? Если видел, то скажи.

ЯКОВЛЕВ: Во-первых, я хочу сказать, что этот вопрос выходит за рамки компетенции гражданского суда. Это явное вмешатель- ство во внутренние дела Церкви...

СУДЬЯ: Яковлев, вы правильно говорите, что этот вопрос вы-

204

ходит за пределы предъявленного обвинения, и мы его не выяс- няем, и который раз Лапкину говорим, что ему это не вменяется. ЯКОВЛЕВ: Но почему тогда это в обвинительном заключе- нии? И вызывает недоумение, почему заявление архиерея приоб-

щено к материалам уголовного дела?

СУДЬЯ: Этот вопрос уже снимался Лапкину.

ЯКОВЛЕВ: Если архиерейское письмо находится у Надежды Лапкиной, то как оно могло попасть к вам? Вы только лишний раз подтверждаете...

СУДЬЯ: Яковлев!! ЯКОВЛЕВ: Да.

СУДЬЯ: Мы здесь не для того, чтобы отвечать на ваши вопро- сы сидим. Вопросов у Лапкина больше нет?

ЛАПКИН: Да вот здесь с содержанием... СУДЬЯ: Оценку содержания будет давать суд.

ЛАПКИН: Но надо выяснить, повредило произведение челове- ку или не повредило.

ЯКОВЛЕВ: Я, получается, обвиняемый, а не только свидетель, раз на меня уголовное дело. Я вас просил тогда: судите меня на этом суде. Уже следствие шесть лет идет

СУДЬЯ: Всему своё время. Вопросы есть?

Обращается к присутствующим: «Я уже предупреждал, чтобы в зале не крестились. Не относится это только к Лапкину. He будем превращать суд в молебен».

30 июля. С 10 до 11 часов местного времени.

СУДЬЯ: Мы имеем ряд документов, которые в ходе суда не оглашались, но имеют доказательственное значение. Это публи- кация в газете «Известия» за 21 июля I980 года. Публикация под заголовком «Запад ищет сенсаций» (заявление священника Дудко). (Зачитывает статью.) Лапкин, вам известна эта пуб- ликация?

ЛАПКИН: Да.

СУДЬЯ: Ещё до... так сказать... Когда вы с ней познакомились? ЛАПКИН: Когда вышел из тюрьмы в 1980 году. Я сразу же поехал к нему. Каждое предложение просил прокомментировать.

СУДЬЯ: Эту газету вы сами видели у него? ЛАПКИН: Нет, здесь, в Барнауле дали мне. СУДЬЯ: Кто дал?

ЛАПКИН: Я не помню. Как только вернулся, мне сказали:

«Ты знаешь?» Я говорю: «Нет, не знаю». СУДЬЯ: Из знакомых кто-то дал? Из своих?

ЛАПКИН: Да. Из знакомых кто-то дал, я не помню. А в тюрьме

205

хотели мне... Так я, кажется, в тюрьме познакомился даже. Хо- тели мне показать на киноплёнке то, что показали по телевиде- нию.

СУДЬЯ: Хорошо, поехали и попросили Дудко прокомменти- ровать...

ЛАПКИН: Перед этим и проехал по знакомым: на Украине, в Киргизии был, слышал отзывы священников, мирян. В это вре- мя уже и в журнале «Московская патриархия» была его статья. Ну, я пришел к нему и попросил полностью прокомментировать её. Эта плёнка у вас есть, она изъята. Там у вас по алфавиту

«1980. Беседа с Дм. Дудко». На 270 м. Так что её можно дать прослушать. И по каждому предложению расспрашивал его: как это понимать, что это означает? Он всё ответил.

СУДЬЯ: Так. Возраст какой его?

ЛАПКИН: 82-й год (пауза). Спрашивал его, как он написал, какие к тому послужили причины. Почему он сначала не согла- шался, а потом согласился? Я задавал ему такие вопросы, что те, кому я давал прослушать, говорили: «Ему легче в КГБ было, чем с тобой разговаривать», – т.е. я задавал такие вопросы, как гово- рили мне люди, передавал не свои мысли, а мысли сослуживцев его из разных концов страны.

СУДЬЯ: Ну, ему, наверное, трудно было в такой ситуации. Он своё заявление сделал вроде как бы от души. Газета опублико- вала, а теперь...

ЛАПКИН (перебивает): Если желаете, я прокомментирую, о чём мы разговаривали, беседовали. Я ясно понял. Могу это объяс- нить. И как он объяснил. Вот здесь, в конце: “Запрещаю публика- цию всех клеветнических произведений”. Я говорю: “И как же вот «О нашем уповании»?” Он говорит: “Об этом речи здесь нет”. – “Клеветнические вы знаете?” Я говорю: “Не знаю”. – “Ну, значит, и нечего вам говорить. Это те, что в «Свете преобра- жения» нравились кому-то за рубежом, они их и опубликова- ли”. Я говорю: “«Воскресное собеседование», «О нашем упова- нии», «На реках Вавилонских»”. Он говорит: “Нет, об этом даже речи не было. Это всё уже передергивают”. Так что то, что у меня сейчас взято, проповеди эти, совершенно к этому не отно- сится. Я несколько раз переспросил его. – “Нет, говорит, благо- словляю, публикуйте их. Тебе дал Господь распространять это – распространяй”. И благословил меня. Честным Животворящим Крестом. “Об этом здесь, говорит, речи нет”. После этого ещё раз я с ним беседовал. То, что после этого наступило, как восприня- ли это его духовные дети, как некоторые отошли от него, и что

206

он выслушал, когда эти его духовные дети поехали к старцам... Ещё жив сейчас Иоанн Крестьянин, к Тавриону поехали. Они тоже объяснили его поступок, сказали им, что у вас головы боль- шие, а лбы медные, ничего вы не видите. И постучал им по лбу старец (его духовным детям).

СУДЬЯ: Он сейчас занимается той же деятельностью, да? ЛАПКИН: Той же, или нет, не могу сказать, я...

СУД